— А вы, стало быть, с заграницы?
— Садитесь, товарищ, — с виноватой поспешностью привстал товарищ Мишель.
С большого стола обернулись — смотреть, что будет. Крестьянин сел на табурет, стараясь не замечать закуску, сурово разглядывал кожаный (собачьего хрома) реглан Павла Кордина, дорогой воротник Константина Михайловича, зеленую на смушках бекешу товарища Мишеля.
— Как же у вас с мировой революцией, господа хорошие? — неожиданно, по-доброму собрав лицо морщинками, пожурил крестьянин. — Теперя, конечно, буржуи ваши радуются…
— Мы — инженеры, товарищ, — заторопился товарищ Мишель, — мы — граждане советской России…
— А мы уж думали — говорите не по-нашему… Желаем знать — как там, стало быть, буржуазия и вопче…
Товарищ Мишель с укоризною посмотрел на Константина Михайловича. Константин Михайлович сказал учтиво, снисходительно:
— Я, братец, покупаю машины для республики. Живу часто за границей, привык к их наречию.
— Стало быть, фордзоны? — заинтересовался крестьянин.
— Да нет уж, — улыбнулся ему, как малышу, Константин Михайлович, — машины, на которых республика сама будет делать фордзоны!
Товарищ Мишель покраснел, заторопился:
— Мы восстанавливаем хозяйство, согласно заветам товарища Ленина, товарищ! Я служу в ВСНХ… А это — товарищи…
— Ну да, — не дослушав, согласился крестьянин, ежели согласно заветам — то, конешно…
И вдруг, нахлобучив малахай, пошел к двери.
— Ты это пропечатай, — не стесняясь, утирал глаза черновласый, — непременно пропечатай… Пускай все узнают — какое тебе было видение… Надо, чтобы партейные, какие пограмотнее (покосился на столик), пропечатали нам жизню товарища Ленина… Книжечку малую… (Сказал погромче и уже смело повернулся к столику.) Чтобы она нам была заместо Евангелия… А то вот — крестимся попусту (это он сказал, как бы извиняясь)… Прости, Господи…
И — перекрестился.
Юлия Семеновна Иванова вошла к себе.
Павловна в чистом передничке открыла ей, шепнула:
— Ваничка спит.
— Как он?
— Хорошо покушал, поигрался. Исть будете?
Юлия Семеновна стала снимать шубку, но в дверь робко постучали, как поскреблись. Павловна вопросительно посмотрела на нее, открыла дверь.
На пороге стоял старик в засаленной телогрейке. Он был седой — желтой седины с нависающими сизыми бровями. Ушанку он держал в руке. Увидев Иванову, старик низко, в пол поклонился.
От него пахло паленой заводской землей, горелым маслом, металлом.
— Вам что, товарищ? — спросила Иванова.
— Что же это делается? — сказал старик, разведя руки. — Толку нигде не добиться… Колодцы стынут — нас пятеро на весь завод… Митингуют… Нельзя же…
— Входите, товарищ, — строго сказала Иванова, — что случилось?
Увидев строго сдвинутые черные брови, старик робковато кашлянул.
— Что случилось? — повторила Иванова.
— Нельзя же… Завод же, — сказал старик, — хочь делегацию посылай не знамо куды…
— Погодите. Кто вас делегировал?
— Никто! — набирался духу старик. — Мы сами, как есть… Помер товарищ Ленин — беда! Но завод же стоит… В совнархозе — все бегают, слушать не желают… В гепэу идти — боязно, а товарищ Иванов, сказывают, в Москве… Выходит — к вашей милости… Подсобите, заверните с митинга — хоть не всех, хоть с десяток, нам же не сдюжить!
Иванова начала понимать, чего он хочет:
— Погодите. А вы говорили с товарищами рабочими?
— Поди поговори… Убьют ведь!
— То есть как это — убьют?
— Гражданка дорогая, товарищ, — приложил ушанку к телогрейке старик, — они грозятся — Ленин, говорят, помер, а ты, старый хрен, — работать? Стало, ты — контра! И надо тебя пришить!
— Кто?!
— Фирсов Афонька! Мы ему говорим — давай пошлем делегатов, нехай поплачут честь по чести за все общество, а завод же — нельзя! Прокат же! Мы сами — как узнали (старик утер ушанкой вмиг покатившиеся слезы)… Господи! Разве ж не жалко?! А завод стал… Пятеро нас при колодцах, третьи сутки…
Он стоял перед нею, прижимая к впалой груди заношенную ушанку, старый, седой, с висячими седыми усами, глаза его, тронутые старческой голубизной, просительно смотрели из-под седых бровей. Лицо было желтое, исполосованное бесчисленными морщинами.
— Значит, вы хотите работать в эти дни?
— Так — надо же! — вскрикнул старик. — Заколуним поковки — как тогда?! Мазут на исходе — некому везти! А им Ленин, как фарт какой (перекрестился ушанкой), гуляй!.. Митинг круглый день, сидят на станках, рассуждают — как теперь обойдется с мировой революцией… И контрой ругают, того гляди — пришьют за саботаж!.. Грозятся же — не старый режим!.. Хозяина забыть не можешь, старый хрыч…