Толпа влажно дышала внизу, но — рядом — Иванова видела ждущие глаза, приоткрытые рты, обнаженные головы, а подальше — лиц уже не разобрать — закутанных работниц, мастеровых жен.
Портреты Ленина — одинаковые, наклеенные на фанеру, на белых свежеструганых древках — колыхались над головами — черными, светлыми, лысыми, седыми, над платками и шалями.
— Товарищи! — звонко провозгласила Иванова. — Весь мир потрясен кончиной нашего великого вождя! Пролетарии всех стран склоняют свои боевые знамена и клянутся сбросить владычество мировой буржуазии!
Она не собиралась говорить ни о какой мировой буржуазии. Она пришла сюда, чтобы заставить их стать к станкам. Слова выскочили сами по себе, как испытанный знак, как пароль, которым этих людей всегда возбуждали. Но возбуждали их наоборот — бросать работу, лететь в атаку, убивать, уничтожать, разрушать! Эти слова, выкрикиваемые миллионы раз, сделались жупелом, символом всего, что подлежит истреблению! Но обойтись без этих слов было нельзя, когда перед глазами — толпа, напряженная постоянной темной, беспощадной тоскою по деревенскому самосуду, и надо эту испытанную веками тоску организовать в классовое действо, то есть — возвеличить до состояния неприкасаемой идеи и направить в нужную сию минуту сторону.
Юдифь вспыхнула ощущением опасной игры, — чугунный риф ковша уже не мешал ей стоять крепко и уверенно:
— Товарищи! Сейчас наши враги злобствуют, радуются, ликуют! Но мы не дадим им ни шанса, ни дюйма для их радости! Засучив рукава, мы удесятерим свои силы в борьбе за идеалы Ильича! Прочь уныние! Долой слезы минутной слабости! Выше молот пролетарского энтузиазма! Этот завод, отнятый пролетариатом у капиталистов, стал твердыней свободного труда!
Надо было, наконец, крикнуть главное — то, что говорил Кельбас, когда в губкоме сочиняли воззвание: волынку выжгу каленым железом! Работать, черти полосатые!
Толпа дышала угрюмо. «Надо держать порох сухим!» — мелькнул в голове заголовок газеты, поданной утром Павловной (проснулся Ваничка или спит?). И еще: саван для буржуев всего мира! — писала какая-то швея.
Юдифь шагнула на край ковша:
— Вчера на митинге гарнизона от имени энской дивизии красноармеец товарищ Дубичев заявил: «Мы знаем, что сейчас на Западе буржуазия радуется нашей потере. Мы поклялись не дать ей торжествовать. Мы держим порох сухим!» Работница швейной фабрики товарищ Мелкова сказала: «Каждая телогрейка, сшитая нашими руками, — это саван для мирового капитализма!» Стиснем зубы, товарищи! Стиснем зубы и — за работу!
«Кто такая Мелкова? Ах да, это Павловна — Мекова».
— Все к своим станкам, товарищи! Все к своим местам! Пусть могучий дух великого Ленина возрадуется несгибаемой воле освобожденного рабочего класса ежечасно, ежеминутно, не покладая рук, строить социализм, завещанный нам гением Ильича!
Толпа замерла, должно быть, не поняла.
Не было сказано ни о том, как там, в Москве, пролетариат хоронит своего вождя, ни о том, как быть дальше и кто станет заместо его — товарищ Зиновьев или, может быть, товарищ Троцкий, который тоже, сказывают, больной. Не было сказано, когда теперь ждать мировую революцию. А ясно сказано было одно: становись к станку, впрягайся как ни в чем не бывало.
И вдруг из середины толпы, разрывая глотку последними силами, страшно:
— Измена!
К ковшу полез невысокий парень, черноволосый, растрепанный.
— Завод бережете?! — яростно кричал он, пробираясь через всех — распихивая, расталкивая, как лез с отчаянья в драку. — Завод бережете? А у нас руки работу не держат! Дрожат наши руки от горя! Ленин умер, барская твоя душа! Ты можешь это понять? Ленин умер!
Он приближался, и лицо его кривилось плачем, слезы блестели на скулах, текли к подбородку, огибая большой кричащий рот. Толпа не сдерживала его. Толпа сама распалилась:
— Мечтаете завод вернуть?
— Работать на тебя?
— Наработали! Хватит!
Толпа тяжело, опасно ворочалась, в криках уже звенела ненависть, но Юдифь не чувствовала страха. Отчаянный кураж подпирал горло, как тогда под Соленым хутором, когда она остановила мятеж, точно угадав, в кого выстрелить. Она поразилась, когда все кончилось, — как она безотчетно, но точно стреляла именно в того, в кого было необходимо!
И тот же отчаянный кураж, мстительное бесстрашие, раздувал ей маленькие ноздри, требовал частого дыхания, жег щурящиеся глаза. Портреты Ленина, обтянутые черным, колыхались над толпою. Портреты были скверные, нарисованные наспех — лысый узкоглазый конторский служащий с нарочито очерченной бороденкой и и галстуке с прилежно вырисованными горошинами. Было в этих портретах что-то мертвое, бесталанное, убогое. Но толпа под портретами кипела предвестием самосуда. Предвестие это витало над нею криками, плачем, лютой непрощаемой обидой.