— «В шестнадцать лет Шипицын поступил в мальчики к купцу Стахаеву в Екатеринбурге…»
— Поздновато, — перебил мастеровой, — я с титешных лет, с девяти годков… И хоть бы червонец выпал…
— Да замолчь ты! Пристал, — не сдержался усатый. — Твоего интересу тут нету… А ему, хоть и с шестнадцати, а подфартило…
— Читай! — не стерпел мужичок.
— Ну — так, — продолжал чтец, — конечно, на его долю выпали все прелести служения в мальчиках.
Мастеровой не отцеплялся:
— Это в шестнадцать-то мальчик?! Я в шестнадцать эскадроном командовал! Людей к стенке ставил! Мальчик… Пишут дурость всякую…
— Говоришь — дурость? — опасно прищурился усатый. — А между прочим, сказано это в газетке (он перевернул страницу), где тело товарища Ленина опускают завтрашний день в могилу. Твои слова есть слова контры, если хочешь знать!
— А ты усами не шевели! Не кот! Товарищ Ленин сам бы велел его пришить за такие деньги!
— Чтой-то ты слишком народу пострелял, ежели тебя не приветили, — сурово сказал тяжелый, все время молчавший человек. Лицо его было жилистым, суровым, скулы присыпаны синими точками.
Мастеровой огрызнулся:
— Кто меня не приветил?
— Эскадроном командовал, а ходишь без места по молодым годам… К стенке ставил… Должно, на иное и не пригоден… Читай, товарищ…
Усатый сказал:
— Это — трудовые деньги! Тем более тут сказано, вот гляди: в настоящее время — безработный. Облигация номер… номер… И не разберу с ходу… Ладно… Серия четыре была им получена в счет заработной платы еще во время службы и затем вследствие нужды… Нужды, понял?.. Была заложена в сельскохозяйственном банке! За-что ж его пришивать? Тем более слушай дальше… Выигрыш тов. Шипицын называет случаем… Он намеревается часть выигрыша передать партийным организациям, хотя сам он беспартийный!.. Он сознательный, ты это понимаешь?
— Должно быть, он в партию запишется, как пить дать, — предположил жидколицый.
— Вполне возможно, — согласился усатый, продолжая читать с ревнивым удовлетворением, как — о себе. — «Получив выигрыш в столь крупную сумму, тов. Шипицын думает продолжать работу. Семья Шипицына состоит из жены и двух детей».
— Теперя прокормит, — одобрительно вздохнул жидколицый.
— Теперь его на работу возьму-у-ут, как же, — злобясь, вздохнул мастеровой, — как советского буржуя…
— Теперь он свободно дело открыть может! — тряхнул головкой жидколицый, вздохнул и принялся тонко нарезать сало кривым нечистым ножиком.
Мастеровой посмотрел на чтеца, ненавистно:
— А ты, значит, бегаешь по трактирам агитацию эту читать? Надо тебя проверить, кто ты такой!
— Проверяй меня! — зашевелил усами чтец. — Если хочешь знать, мне товарищ Ленин сапоги выдал! Вот — видал?
И, вскочив с лавки, задрал ногу в стоптанном, но еще хорошем сапоге.
— Халява старорежимная, — похвалил сапог жидколицый, мелко жуя сало.
— А вот я в чеку пойду, в гэпэу — пускай они проверят твои сапоги!
Мастеровой резко, со злом пошел к выходу и, пыхнув паром, хлопнул дверью.
— Иди-иди, — сел за стол усатый, — иди, злобный ты человек… У меня, если хотите знать, документ есть…
Он порылся в пазухе, извлек потертый бумажник, развернул и бережно вынул клочок бумаги с беглой строчкой поперек.
— Вот! Читайте! Тов. Цурюпи… Видели?.. Надо устроить ему сапоги… Это сам товарищ Ленин писал!
Усатый погладил клочок и вдруг прослезился, вытер тылом ладони глаза.
И все, кто был за столом, поднялись, не дыша смотрели на бегущие в наклоне буквы, поглядывая на усатого, который, отвернув лицо, давил в себе непрошеный плач.
Припрятанные черным крепом люстры Большого театра светили мрачно, тяжело. Но не вполнакала, как в девятнадцатом и двадцатом, люстры светили бы ярко, если бы не креп.
Это был съезд не партийный — советский. На нем не должно быть и не будет противостояний. Никто не станет бодаться… Умер Ленин. Ленин лежал в гробу рядом.
Кто же теперь? Вот и вся повестка дня.
Егор Иннокентьевич всего год назад размышлял над показанными Кобою последними записками Ленина. Ильич болен. Ильич очень болен — понимай как знаешь. Его уже тогда хоронили…
После двенадцатого съезда партии Егор зашел к Кобе. Коба сидел за столом, бумаги, папки, дела были сложены аккуратной делопроизводительской стопою. Лицо Кобы было желтым, заспанным, нездоровым.
— Егор, — говорил Коба, опустив голову, — если бы Ильич пришил мне хоть одну политическую претензию, я бы ушел в отставку… Ты меня знаешь, Егор…