Егор Иннокентьевич слушал плохо, не вникая в слова. Он думал о своем губисполкоме, о том, что теперь во всех спорах все будут ссылаться на заветы Ленина, добиваясь ими своих интересов. Снова начнут подкапываться под нэп (этого он опасался всего более), снова незаможники будут стучать кулаками по столу — пора давить куркулей, Ленин умер, без Ленина они уконтрапупят диктатуру пролетариата!
И вдруг Егор Иннокентьевич почувствовал, что слова с трибуны сами застревают в мыслях, превозмогая какой-то песенной складностью:
— Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять всеми силами союз рабочих и крестьян. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь…
А как, Коба? Как? Справного мужика, кормящего нас хлебом, загнали в осаду! Ленин его берег. А теперь, когда Ленина нет, незаможник потребует коммунии, общего котла! Город разоряет справного мужика ценами, голытьба — косами по ногам лошадей… Ты складно говоришь, Коба, но как это сделать?
И вдруг — не с трибуны, а из памяти:
«Разберемся, Егор. Ильич болен, но мы, хвала Всевышнему, здоровы… Разберемся…»
А может быть, Коба? — вдруг подумал Егор Иннокентьевич. Грубый капризный Коба, которому Ленин не предъявил политического обвинения. Ну, назвал его держимордой — мало ли кого и как называл Ленин, когда горячился. У Кобы необъятная власть? Она-то и пригодится сейчас!.. Нет. Не годится Коба. В партии — одно дело, а лавировать между спецами и бюрократами он не сумеет… В партии — дисциплина, а там, вне партии — страна непредвиденная, неуправляемая…
И снова, с трибуны:
— Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим жизни…
Флигель в Камергерском стоял в глубине двора, проходного, как все московские дворы. Двор был темен, сугробы чернели, поблескивая наледью. Узкий проезд — всего для одной телеги — выводил на Тверскую, с которой вошли товарищ Мишель и Павел Кордин.
Открыла им горничная. Горничные теперь назывались прислугой за все или совсем по-новому — домработницей.
Из глубины жилища неслись зычные голоса.
Горничная со скорбным деревенским лицом приняла бекешу, посмотрела на подбитый мехом хромовый реглан, почтительно повесила на крюк витой вешалки и отступила в нишу, как бы пропала с глаз.
— «Известия», — неслось из освещенной ярким электричеством комнаты, — сочли возможным это напечатать! Я убежден, что Пумпянский с Вешняком имеют друзей в газете всесоюзного цика… Слушайте!
Умелый голос читал нарочито, как бы издеваясь над читаемым:
— Входите, товарищи! — позвали из комнаты. — Мы читали «Современные записки» Авксентьева и Мережковского… Их любезно цитирует в «Известиях» товарищ Стеклов…
Павел Кордин увидел большой стол, над которым висела тяжелая бронзовая лампа с затейливыми загогулинами. Лампа была переделана под электричество, сохранив, однако, зеленовато-молочный абажур, с ненужным теперь выводом для стекла. У стола сидели четверо мужчин, навстречу вышел пятый, хозяин. Он был черен, лысоват, круглолиц, вообще кругл, мягок, в уютной байковой венгерке зеленого цвета с золотыми шнурами. Небольшие глаза хозяина светились ласковым расположением, толстые губы растянулись весело, голову он склонил несколько к плечу:
— Здравствуйте, Павел Михайлович! Миша мне говорил о вас. Позвольте, товарищи (обернулся к столу), это инженер Кордин.
Сидевшие за столом поклонились с учтивым нетерпением. Хорошо причесанный набок белобрысый человек с узким лицом и близко расположенными к немалому носу светлыми глазами держал в руках газету и смотрел на вошедших со спрятанной досадой.
На столе под самой лампой стояло немалое круглое блюдо Петроградского Ломоносовского фарфорового завода. В середине — профиль Ленина, а вокруг — запеченные в поливе рисунки: хлебные карточки, корешок, купоны, заголовок Красной Газеты, звезда, придавившая двуглавого орла. Внизу помещалась надпись «РСФСР», а по кромке значилось — «Кто не работает, тот не ест».
— Присаживайтесь, товарищи, — провозгласил хозяин, — ну-с, Даниил Семеныч, дальше!
Даниил Семеныч стал читать уже без всякого выражения: