— А то паньска парасолька! — восклицала она, подняв брови с притворным удивлением, и, ослабив ноги, снова пускала зонтик вертеться как раз вокруг того места, где быть фиговому листку.
Публика ерзала на стульях. Дива пела песенку о том, как обстоятельства застали ее с одним пугливым паном, который в момент бегства нацепил на себя ее роб-ронду и оставил ей только камизельку и парасолю, и теперь ей нечем прикрыться.
— Зачем мы сюда пришли? — спросила Юлия.
— Извини, я не знала, что это так пошло…
Последние дни Лидия Николаевна, Лидуша, явно тяготилась Юлией.
— Я больше не могу сидеть сложа руки, понимаешь? Нет, ты еще ребенок, ты не можешь меня понять! Нужно уметь легко расставаться! Привязанности и симпатии мешают революции!
— Ты хочешь меня оставить?
— Только не воображай, ради Бога, что я тебя брошу! Я отвезу тебя в Маков, там живут мои друзья.
— А ты?
— Я? Ничего определенного я не могу тебе сказать… Возможно, мне понадобятся связи твоего отца…
— Ты собираешься застрелить еще одного офицера?
— Одного?! — Лидия Николаевна расхохоталась. — Дитя! Они собирают милостыню в своей Спуйне и грызутся, кому послать ношеную фуфайку — русскому или поляку! Им хорошо здесь разглагольствовать! Нет, детка! Нужно не так! Бедный Станислав склонял меня к марксизму! Да простит меня дух его! Он заплатил жизнью за свои заблуждения. Я буду мстить за него, за себя! Нужно оружие! Оружие, а не теории!
Юлия была поражена мстительной любовью Лидуши к этому Станиславу, которого она никак не могла вообразить.
Паровичок допыхтел до Макова, хрипловато отдышался, дернув вагоны, и остановился возле маленького каменного вокзала под красной черепичной крышею, с деревянной мансардой.
Дверь купе открыл снаружи ленивый носильщик в форменной каскетке:
— К услугам ясновельможных паней…
Но Лидия смотрела мимо носильщика. К ним приближался красивый господин.
Публика на перроне была дачная, неторопливая. Дамы в розоватых, палевых, голубоватых кисейных нарядах, в шляпах, расцвеченных большими матерчатыми цветами, небрежно помахивали оборчатыми белыми зонтиками; несколько господ в лимонных, кремовых чесучовых сюртучках, в соломенных канотье с черной лентой по тулье прогуливались вдоль поезда.
Красивого господина звали Серж Богоцкий.
В неполной версте от Маковского вокзала находилась деревенька Жарновка, где, собственно, и проживали Богоцкие, беря пансион у пана Колодзея. Пан Колодзей соответствовал своему назвыську, поскольку был колесным мастером.
Рубленая изба стояла над речушкой Жарнувкой, рукавом Скавы. Речушка была узенькой — сажени в две, — она заросла ивняком так, что вода едва поблескивала сквозь заросли. Мостик, три связанных бревна с единым перильцем, вел от избы в буйный луг, за которым шумела Скава. Луг был пойменный, ничей, на нем косили сено и пасли коров.
Деревенька была крошечной — всего шестнадцать изб, вытянувшихся вдоль речушки. За деревней вздымался бледно-зеленый взгорок, отороченный темным ольшаником. На взгорке светлели небольшие отары сероватых галицийских овец.
Шум Скавы — звук воды, пробивающейся сквозь голыши, — едва нарушал тишину, такую глубокую, что со взгорка доносилось овечье блеянье, а с невидной отсюда дороги — неторопливый колесный скрип.
Вечерами молодые гуцулы собирались над Скавой.
И в этой пасторальной идиллии гнев Лидуши, ее нетерпение, ее жажда убивать были трагически неуместны.
Как поняла Юлия из споров, которые затихали при ней, Лидия Николаевна отправилась в Бельгию за оружием.
Богоцкий пытался сгладить неловкость перед навязанной им барышней.
Богоцкий давал ей переписывать счета Спуйни. Надо было думать, что делать с ней дальше.
— Вы жалеете об отъезде Лидии Николаевны? — спросила Юлия.
— Разумеется! Она очень деятельная социал-демократка и может принести немалую пользу… Но, наверное, вы скучаете?
— Почему же? Я надеюсь, что осталась среди друзей?
— Конечно! Конечно! — спохватился Богоцкий.
На ней был широкий соломенный бриль и английские горные ботинки. Гость Богоцкого старался смотреть только на шляпу и обувь, конфузливо минуя все остальное, потому что барышня помещалась в тонких шерстяных шароварах и блузке, которая заметно теснила ее.
Она шла впереди, легко постукивая по тропинке длинной палочкой с рогаткой на конце.
Шаровары были синие, а блузка красная с белым воротом. Барышня маячила среди зелени, как боевой штандарт Максимилиана Робеспьера.