— У вас превосходная память, — мягко сказал литератор, учтиво улыбаясь, — но, например, Эйфелева башня размещена в Европе, и я не удивился бы, если бы Ленин приказал выстроить в Кремле нечто подобное! Увлечение машинами, техникой, бетоном, железом, радиоволнами — всеми этими сулителями человеческой силы, всеми этими джиннами, волшебными коврами и прочей багдадской страстью к чудесам, к подавлению, к насилию, к мановению падишахской длани — это увлечение азиатское! И я боюсь его! За ним — разрушение. Я хотел бы знать, что намерены делать его наследники. Что они станут делать с разгульным люмпеном, полным социальной ненависти? Ленин умел брать его за руку, Он умел брать за руку презираемого им крестьянина, дикого и лишенного правосознания. А они? Что станут делать они?
— А почему вы считаете, что Ленин презирал крестьянина? — закричал наконец Карл Краузе.
— Оставьте! — поморщился литератор. — Ну, как интеллигент может не презирать крестьянина?! Я убежден, что Ленин саркастически улыбался при слове «народ».
— Но Ленин выковал новый, свой народ! — кричал Карл Краузе. — Он уничтожил имущие классы, как вы не можете понять этого?! Он вливал в социальный организм именно голытьбу, лишенную правосознания!
— Зачем? — спросил литератор. — Для чего? Вот что меня тревожит…
— Чтобы на земле постоянно бурлил источник социального кипятка! — прогремел Лундберг. — Шульцу нравится Ленин! Франц! Напишите, что Шульцу нравится Ленин! Это же — святая правда! Вы же любите писать правду!.. Напишите — Шульц любит Ленина! И коммунисты получат на выборах искомые двести тысяч голосов, за которыми прибыл наш милый Карл!
— Но это же вздор! — кричал Карл Краузе.
— А вы хотите обучать нашего доброго Иоганна Шульца марксизму? — весело гремел Лундберг. — Если бы Ленин толковал со своими бородатыми дикарями об Адаме Смите, они бы разбили ему умную голову! У него было другое средство.
— Какое?!
— Завтрашний рай! — вдруг серьезно сказал Лундберг. — И сегодняшняя справедливость! Шульц, пива! Мы пьем за начало азиатской эры!
Под Сенатской башней Кремля, под нарисованной во всю высоту штукатурки остроликой, сухотелой Революцией, на промороженном истоптанном снегу стоял глухой деревянный куб, на котором чернели присыпанные снежком накладные литеры ЛЕНИН.
Постройка была невелика — шагов восемь в длину и высотою в полтора человека. На плоском верху тесно сложены были похоронные венки. С обеих сторон строения стояли еще два куба с разверзшимися черными проемами, как два ненасытных зева. Там, за чернотою, в глубине земли, под средним кубом, находился гроб.
А перед всем сооружением, у самой трамвайной линии стоял на снегу большой портрет в раме, обвитой черным, красным и — хвоей.
Красноармейцы в сторожевых тулупах ходили, прижимая обоими рукавами винтовки к животам.
Перепоясывая башню, растянулся длинный кумач «Вся жизнь Владимира Ильича Ленина отдана борьбе за освобождение рабочих и крестьян».
Буквы белели с приставленного к венкам полотнища на едином шесте, как с хоругви: «Могила Ленина — колыбель свободы всего человечества».
Мелким морозным снегом запорашивало этот нечаянный склеп, сделанный в пять ночей, пока в Колонном зале Благородного собрания ждал своего последнего покоя сам Ленин.
Утро двадцать восьмого января было безлюдным, морозным, отчужденным, будто вся Москва, иззябшая, исплакавшаяся, истосковавшаяся, обессиленная стенанием, всхлипывала по углам, вздыхала, потеряв силу поднять голову…
Вчера, в четыре часа дня, сгибаясь под непомерной ношей, Зиновьев, Сталин, Каменев, Молотов, Бухарин, Рудзутак, Томский и Дзержинский внесли в этот покой гроб. Грохнули гаубицы, возвещая миг вечного упокоения, и взвыла Россия страшным гудом заводских сирен, надтреснутым ревом паровозов, выдохнула плачем, причитанием безысходную потерю. Остановилась страна, замерла, сжалась, и только стрелки часов робко ползли, отдаляя тяжкий миг, отсчитывая новое время на земле — время без Ленина.
Бронзовым Интернационалом началось это время. Войско шло мимо наспех сколоченного помоста, обитого красным и черным, осыпанного снежной хвоей. На помосте стояли, как бы распрямляясь от недавней ноши, те, кто остался, те, кому быть за Ленина. Они по-штатски тянули руки к головам, к шапкам, а войско шло бодро, правофланговые — прямо, равнение направо, командиры — шашки наголо…
Факельным проездом всех пожарных частей Москвы закончилась страшная неделя.