В ранней темноте январского вечера из-за Москворечья потянулось тесное жаркое пламя — будто двинулся с места невиданный пожар. Упираясь мордами в широченные груди, гремя по наледям тяжелыми копытами, сытые пожарные кони сдерживали накатывающиеся ходы, храпели, косясь на огонь. Приспущенные к мостовой факелы пылали ярко, хлопья копоти пропадали во тьме, горящие капли плюхались в снег.
Пламя текло над мостом, над тревожным золотом пожарных касок, над вздыбленными лестницами, над крутыми драконовыми шеями коней.
От Пятницкой пожарной части, мимо Балчуга, по мосту, по взгорку к Василию Блаженному прогремел горящий обоз, факельный цуг — сбор всех частей и приостановился между Лобным местом и Сенатской башней.
С плоской стены в неверных отсветах, в мерцающих бликах женщина — Революция держала темную ветку, Тень трамвайной опоры неясно трепетала по ней. Белый алебастровый пролетарий прыгал в факельных отсветах, не то привечая, не то грозясь. Факелы опустились к мостовой, закапали горящими слезами, поднялись, освещая стену, зубцы. Свет таял на Спасской, на часах в — выше — на неясных перьях золотого двуглавого орла.
Гремливо переминались кони. Вороные, гнедые, буланые, каурые упряжки пожарных ходов. И — без команды, сами по себе, нехотя, печально, тревожно двинулись с Красной площади на Моховую, на Тверскую, к Страстному монастырю и далее — по бульварам, будоража огнем исстрадавшуюся Москву. Они разъезжались по своим частям, как расставались навеки — как будто был погашен последний пожар, как будто нечему больше гореть на Москве…
Конец первой части