Осенние птицы не пели, а озабоченно попискивали в густоте дерев. Тропинка вползла в буковую рощу и полезла на бугор во влажную таинственную сень. Гость остановился, задрал голову. Над желтеющими до красноты верхушками, в чистом холодном небе лениво плавал коршун.
— Ау! — крикнул откуда-то Богоцкий.
— Ау! — резко откликнулся гость и сказал вдогонку Юлии: — За вашими конквистадорскими скороходами не поспеть…
Юлия обернулась. Он был бодр, он не устал. Она посмотрела ему в глаза:
— Меня увлекает тропинка. Это наслаждение — идти сквозь лес и ни о чем не думать…
— Как это можно ни о чем не думать?
Она подошла ближе, упорно глядя ему в лицо. Она чувствовала, что смущает его, и чувство это подхлестывало ее и дразнило.
— Вот так! — заявила она с вызовом. — Идти и ни о чем не думать!
Это был Ильин. Тот самый Ильин, брошюру которого ей когда-то дал Павел Кордин. Это был живой автор, поразивший тогда ее воображение.
Она смотрела в упор безответственно, оголенно, стоя на мягкой, как перина, траве, под теплой и прохладной тенью, в диковатой птичьей разноголосице. Солнце ломилось к ней сквозь резкую красно-желтую листву, кружа голову. Красная блуза едва шевелилась не то от незаметного ветерка, не то от дыхания, от того, что она была жива, жива, жива, как тысяча ведьм!
Гость Богоцкого положил руку на ее плечо, на белый воротник.
— Ау! — крикнул Богоцкий.
Гость убрал руку и насмешливо сощурился:
— Прибавочная стоимость! Белый воротник, красная полоска на ботинке! А? Признайтесь — ботинок с полоской стоит дороже, чем без полоски…
Она продолжала смотреть, но уже с удивлением.
— А знаете почему? Ну? Почему? Подумайте! Надо думать! Рынок, дорогая марксистка, рынок! Капиталист эксплуатирует моду! Он платит рабочему как за обыкновенный ботинок, а сдирает еще и за полоску! Уж этой полоской он ни с кем не делится! А?
Юлия попробовала было снова взглянуть на него, как минуту назад, но почувствовала неловкость.
Он покосился на нее и вдруг присел на корточки:
— Смотрите! Муравейник!
Она опустилась рядом, отчего шаровары ее натянулись с предельной откровенностью:
— Этот муравей похож на Плеханова! Смотрите, какой он важный и загадочный…
— Я никогда не видела Плеханова, — улыбнулась Юлия, заметив, как он заставляет себя не глядеть на нее.
— О, это превосходный господин, — резко поднялся Ильин. — Вы — ступайте, ступайте… Теперь они нас догонят…
Она тоже поднялась и улыбнулась, потому что сейчас он уж точно был похож на гимназиста, который к тому же еще и нашалил. Они были одного роста.
— Чему вы улыбаетесь?
— Всему! — резко тряхнула она брилем и зашагала по тропинке в буковую рощу.
Красная блуза трепыхалась над ее чреслами, беспощадно пряча их от взора.
— Вы шагаете, как серна, — хмыкнул гость, — а я, вероятно, как старый козел.
Она обернулась:
— Если вас так уж занимают лесные мотивы, можно сыскать более поэтические сравнения…
— Превосходно! Ну, допустим, вы — нимфа, дриада! А я? Пан? Или старый сатир?
Он подошел ближе, уже не смущаясь ее взгляда.
— А если я — Красная Шапочка? — посмотрела чуть-чуть исподлобья Юлия.
— В таком случае, я — старый волк!
Она поправила:
— Волк был не старый, а серый.
— Превосходно! Сейчас я вас съем!
— Вы не похожи на волка, — улыбнулась Юлия. — Вы похожи на гимназиста.
— Это упрек или вызов? — твердо спросил он.
— Не знаю! — сказала она и побежала.
— Ау! — совсем рядом крикнул Богоцкий.
— Ау! — негромко ответил Ильин.
Богоцкий шагал небыстрым солдатским шагом, в лад ударяя посохом.
— Где же наша дама? — спросил он.
— Дама умчалась! — весело ответил гость. — Скажите, Серж, не кажется ли вам, что она… Как бы это выразиться… Слишком легко одета?
Богоцкий посмотрел на него с преданным пониманием:
— Это — суфражизм! И по цвету и по существу! Женщина должна быть свободна, не так ли?
— Разумеется. Но не настолько, чтобы лишать свободы мужчину…
— Разумеется! — охотно подтвердил Богоцкий.
— Она похожа на персианку, может быть, на саму Шахразаду.
— Юдифь! — весело крикнул Богоцкий. — Ступайте сюда! Мы находим, что вы похожи на Шахразаду! Берегитесь! Если вам больше нечего сказать — мы вам отрубим голову!
— Как же зовут сыновей «Артур Берг и сыновья, металлические заводы»?
С первых же слов их разговора Юлия ощутила в себе непривычную настороженность. С нею никто и никогда не разговаривал в подобном роде. Собеседник будто заранее ставил ее в неловкое положение. Это не было эспри остроумца и не была грубость невоспитанного человека. Это была беспричинная язвительность, какая-то нещадящая хлесткость, заранее выраженная насмешка нескрываемого превосходства.