Юлия иногда покупала эту снедь, преодолевая брезгливость. Она клала на каменные тумбы маковки, яблоки, высыпала горох — пусть клюют птицы или подбирают нищие.
Нищих в Кракове было много. Они хватали руку — целовать. Юлия не снимала перчаток.
Однажды она принесла мешочек гороха на Любо-мирскую. Ильин работал. Не замечая, он бросал в рот горошины. Потом вдруг спросил:
— Что это было — с перцем? Очень вкусно!
Юлия только здесь, в Кракове, оставшись одна без Лидии, обратила досадливое внимание на то, что жизнь, существование стоят денег. Деньги у нее были всегда, она не спрашивала о них, они появлялись сами по себе.
Крупская говорила, что жизнь в Париже дороже, чем в Кракове. Юлия не знала, почем жизнь в Париже, но если жизнь там дороже, то причина переезда Ульяновых в Галицию сделалась для Юлии ясной. Разумеется, они объясняли свой переезд близостью русской границы, но ей казалось, что дорога из Парили в Петербург все-таки короче, чем отсюда.
А вдруг денег не станет вовсе? Она ведь революционерка и должна содержать себя сама. Но что она может делать такого, за что ей кто-нибудь платил бы? Эти размышления заняли ее воображение.
Иногда Ульяновы получали посылки из России. От матери. Мать — вдова генерала, должно быть, ей назначен пенсион. Юлия подумала о своем отце (оказывается, он, как и отец Ульянова, — тоже четвертого класса, то есть генерал). Разумеется, никакой пенсион не может сравниться с доходом дома «Берг и сыновья».
«Полукупчиха-полудворянка» — назвал ее Ульянов. Он ошибается. Она просто — дворянка. Потому что, насколько ей известно из литературы, именно дворяне оказывались совершенно никчемными и неприспособленными к заработку.
Она занимала комнату у пани кондукторовой на Босацкой. Комната выходила окном в сад. Посыпанные тертым кирпичом дорожки были обставлены тяжелыми скамьями. За садом виднелась улица Любич. Оттуда тянуло солодом. Пивоварня уткнулась длинной трубою в серое краковское небо. Коричневый дым лениво волокся во влажном воздухе.
Пан кондуктор появлялся из поездок почему-то всегда ночью. Он стучал бережно и неуклюже — чтобы не разбудить молодую особу. Семейство теснилось в двух комнатах: у пани кондукторовой было четверо детей. Дети — две девочки и два мальчика — старались не попадаться на глаза Юлии. Мальчики ходили в школу, Юлия слышала, как они зубрят немецкие плюсквамперфекты. Хозяйка была словоохотлива и радушна. Утром она скреблась в дверь с подносом: булочка-кайзерка и стакан молока. Должно быть, пани кондукторовой казалось, что именно так должен начинаться день молодой аристократки. Юлия не любила молоко, но терпеливо выпивала его в постели под доброжелательным взором хозяйки.
— Уголь подорожал на семь халежей, — сообщала пани кондукторова, — что они с нами делают, безбожники! Вчера купила Люцэку ботиночки — крона с половиною! А у Збишека, слава Мадонне, ножка большая — я же не виновата! Крона семьдесят центувок! Что они с нами делают? Муж говорит — беда наша — класс торговцев!.. Езус-Марья как он прав!
На Любиче, тотчас перед железнодорожным мостом, помещалась маленькая ресторация «У Юзефа». Юлия впервые ощутила досадное тождество между этой небольшой вывеской и накладными медными литерами на сетке над воротами металлического завода «Берг и сыновья». Усатый, толстый, мокрый от пота и пива пан Юзеф и элегантный надушенный господин советник Берг состояли в одном классе, в классе, извещавшем весь мир о своем существовании вывесками. Оба они, разумеется, были эксплуататорами, но едва ли эксплуататор Юзеф мог появиться в гостиной эксплуататора Берга…
Пани кондукторова подчеркивала, что понимает, во всяком случае, догадывается, почему столь знатная особа, происходящая, несомненно, не из простого рода, вынуждена занимать столь неприличные ее званию и достатку апартаменты:
— Пан Буг не оставит прекрасную панну. Панна вкушает пищу бедняков…
Хозяйка, разумеется, относила себя к беднякам. Юлия платила за комнату, стол и услуги всего тридцать крон.
Как же все-таки изыскать способ заработка?
Возле грязненькой подслеповатой гостиницы «Полония» в виду вокзала, двожца, толклись нечесаные, старые евреи в засаленных лапсердаках. Седые пейсы вились у них по бокам свалявшихся бород. Они тоже искали заработка.