Вошел сухой длинный сутулый старик с букетом красных роз. Он подошел к ногам, положил цветы и быстро вышел. Спина его содрогалась от плача. На согнутой руке его висела бамбуковая палка — щеголеватая трость. Старик явно не приучен был ходить с палкой, но, глядя на него, хотелось подсказать: обопрись, отец, может, легче будет. Рабочий на ступеньках поднял голову, оценил старика, бросил окурок.
И в это время к самому моргу подкатила черная государственная машина и из нее вышла немолодая, но весьма еще стройная женщина в черном костюме — юбка и пиджак. Вдоль лацкана пиджака, в ряд от плеча к пуговице свисали с разноцветных колодочек ордена. А у самого плеча рядом с красным эмалевым флажком сверкала звездочка чистого золота.
Женщина спокойно дождалась, пока шофер ее, молодой, крепколицый, небыстрый в движениях, при черном галстуке, с повязкой на рукаве, выносил из машины большой овальный венок, устанавливал у ног гроба. И тогда уж вошла, не глядя ни на кого, приблизилась к покойнице, посмотрела на нее, вздохнула и вдруг кинулась к желтому личику.
— Юличка Семеновна! — закричала она. — Мамочка вы моя родненькая! Что же ты наделала, старушечка ты моя!
Она прижалась щекою к мертвой голове, поцеловала холодные черные веки, безучастный лобик, поднялась, поправила на покойнице промереженный воротничок черного платья, от которого тянулся неуместный след хороших духов, поцеловала узенькую белую ручонку, постояла, держась за край гроба, ожидая, пока просохнут слезы.
Стояла она спиною к Лауре. Лаура смотрела на нее, и слезы сами по себе появились на косоватых Лауриных глазах.
— Настенька, — простонала Лаура жалобно, как маленькая.
У женщины с флажком просохли слезы. Почти не обернувшись, она спросила строго и тихо:
— Павел где?
— Вышел, — шепнула Лаура.
— Посажу его в машину… Сейчас Сережа с Танечкой еще две «Волги» пригонят.
И вышла из скорбного зальца.
Вышла, осмотрелась, увидела старика, который стоял у железной решетки, придерживаясь за прутья, сказала ласково:
— Дядя Павел… Садитесь в машину…
— А… Настенька, — обернулся без силы старик, — я постою…
— Ничего не постою… Садитесь в машину.
Старик послушно поплелся к государственному автомобилю, сел, как было велено — рядом с шофером.
Женщина увидела мальчика, привлекла:
— Сладкий ты мой…
И — пожилому человеку, который сидел на скамейке, взяв лысую голову руками:
— Профессор…
Человек не слышал. Мальчик прикоснулся к его руке:
— Папа…
Человек очнулся, встал:
— Горе, Анастасия Романовна, горе…
И все пошли по ступеням к гробу.
— Герой Социалистического Труда, — понимающе сказал рабочий на ступеньке шоферу катафалка.
— Депутат, — подтвердил шофер и взял сигарету.
Представитель райкома, молодой круглоголовый парень, прокашлялся и стал было читать бумагу бойко и торопливо, но вдруг осекся, сбавил голос, стараясь не спешить. Держа обеими руками листок, он никак не мог совладать со звонким и четким не своим голосом.
Юлию Семеновну похоронили не сжигая на кладбище рядом с первым ее мужем, Егором Иннокентьевичем Ивановым, умершим в двадцать шестом году от туберкулеза.
Был Егор Иннокентьевич Иванов крупный деятель тех времен, председатель губисполкома, делегат многих партсъездов. Скончался он после четырнадцатого, весною, оставив пятилетнего сынишку. Это было давно. Иван плохо помнил отца.
Могила Егора Иванова находилась в центральном секторе не то чтобы заброшенная, но и не ухоженная по сравнению с другими. Зажата она была меж двух загородочек с черными надгробиями. На одном надгробии значилось, что покоится под ним архимандрит, на другом же — артистка императорских театров. Над архимандритом высился гранитный православный крест, над артисткой — тоже крест, но — католический, без косой перекладины у подножья и без малой — наверху.
Почему могила Егора Иванова очутилась в таком соседстве, теперь уже никто не понимал и не задумывался— не все ли равно, — хотя хоронили его сорок четыре года назад в отсеке для революционеров.
Четыре расторопных дядьки умело доправляли могилу. Один — поменьше ростом — остался в яме прокапывать закуток куда-то вглубь, в подземелье.
Трое послушно держали ношу свою на веревках.
Нижний вылез из-под гроба, объясняя товарищам, но так, чтобы и родичи слышали:
— Сам не идет… Тесно… Просовывать надо…