— Панна… Ясновельможна… Пенькна… Фройлейн, — лживыми голосами токовали евреи возле «Полонии», и Юлия убегала, подгоняемая брезгливостью, которую она хотела скрыть от самой себя.
Она убегала на Планты, туда, где за столетними деревьями плыл неосязаемым маревом, неплотным воздушным замком Вавель.
Няньки катили по песчаной дорожке коляски с барчуками, барчуки напоминали российских. Няньки — это прислуга. Они добывают свое содержание тем, что служат няньками.
Францисканский монах, босой, подпоясанный вервием, бритый, с обритым теменем, шел, глядя мимо всего холодными светлыми глазами. Две монашки в разглаженных накрахмаленных чепцах шли смиренно, сложив ладони у подбородка. Поравнявшись с францисканцем, они будто съежились, присели. Юлия не рассмотрела их лиц, но почувствовала — молоды.
Дамы и кавалеры праздно прогуливались, чинно раскланивались, один кавалер приподнял канотье, увидав Юлию, — должно быть, обознался. Юлия покосилась на него, кавалер зарделся. Глаза его на розовом лице, подчеркнутом плотными коричневыми бакенбардами, а ля старый Франц, выразили готовность. Он шагнул было к ней, но осекся, встретив хладный надменный взор. Нет, здесь она не ощущала ни стыда, ни страха.
А может быть — принять место гувернантки?
Каждого первого и пятнадцатого числа возле памятника Мицкевичу у Сукенниц собиралась ярмарка прислуги. На этой ярмарке наняла свою служанку Злата Зиновьева. Ганна их была богомольной до исступления, она светилась от постов.
Служанки ждали свою судьбу, покорно склонив головы. Каждая обязана была иметь учтенную в полиции книжечку, в которой значилось всего три графы: преданная, трудолюбивая, нравственная. Портить книжечку не разрешалось — не полагалось писать: ленива, воровата, безнравственна. Достаточно было не писать ничего. Зиновьев смеялся над книжечкой своей Ганны:
— Вот это и есть буржуазная мораль: ханжество и лицемерие! Буржуазия убивает своих рабов тайным сговором! Вот не напишу я ничего — и погибла темная женщина!
— А вы — напишите, — сказала Юлия.
— Благодарю за совет! Я-то напишу, но другие могут и не написать!
Как добывают средства к существованию Зиновьевы?
Каменев учил ее в прошлый наезд:
— Смотрите и запоминайте: церковь, ратуша и торговый ряд — вот лицо буржуазного города! Сукенницы! Рынок — позор купли-продажи — лицо его! В новом обществе прежде всего разрушат рынки. На их месте построят… (Он задумался, что же построят, и — рассмеялся.) А пока пойдемте купим вам шляпку.
Звук Хейнала тек с Мариацкой брамы.
Каменев был прекрасный рассказчик. Он рисовал ей картину гибели краковского трубача семьсот лет назад…
Косматые всадники на косматых лошадках, цепляясь колчанами в духоте конского пота, грязных овчин, бараньего сала, немытых тел, в тесной влажной духоте сбившегося табуна ревели странным нетерпением дикарей, гогоча, неистовствуя и струнно звеня тетивами. Лошадки, непривычно оступаясь, гремели копытами по каменным плитам неведомого улуса, где камень убил траву и каменные шатры заслонили степь. Всадники щерились, оттягивая стрелы. Им уже принадлежал весь мир и вся еда, все сокровища и все полонянки. Оставалось только попасть в трубача, звавшего с Мариацкой брамы не сдаваться орде.
С тех пор и трубит краковский трубач каждый час, и каждый час дикая стрела обрывает его сигнал…
Так что же построят в новом обществе на месте Сукенниц?
А пока не построили, пока мир живет по ханжеским буржуазным законам — где добыть средства к содержанию себя для борьбы с этим миром?
Нужно использовать до конца все промахи буржуазии, говорит Ульянов, нужно использовать ее нечеловеческие людоедские законы для победы пролетариата.
Вывески окликали Юлию со всех сторон. Она только сейчас, в Кракове, предоставленная сама себе, обнаружила, как много вывесок в этом мире. Вывески кичились, хвастали тайной обогащения, которая скрывалась за ними.
Тайна эта была позорной, буржуазной, безнравственной, эксплуататорской. Так говорили и Каменев, и Ульянов. Но Ульянов добавлял:
— Если обогащение идет на пользу революции, оно благородно! Все, что делается на пользу революции, нравственно, морально, честно!
Грабить банки на пользу революции тоже честно: деньги в них — это результат эксплуатации трудящихся. Возвращение их трудящимся — справедливо.
А что делается за вывескою «Артур Берг и сыновья»?
Юлия читала краковские вывески.
«Седла Грюнвальдские с колечками для пленных предлагает Маковский».
Какой вздор! Какие пленные?