«Бритвы и мечи принимает для заточки в течение двадцати четырех часов Люциан Кнапиньский, Свента Кшижа, семь».
Кто теперь точит мечи в течение двадцати четырех часов? И это в доме, где помещается Спуйня! Конечно, капитализм слеп. Если в этом доме и точат меч круглосуточно, то — разумеется — не у этого Кнапиньского!
А «Берг и сыновья, металлические заводы» — тоже слеп? Разумеется!
И все-таки в вывесках этих была какая-то надежность.
Так как же все-таки найти средства к существованию?
За кавярней «Здоровье», где подавали пирожки с капустой и грибами, висела вывеска: «Ян Вильчицкий купил свой магазин канцелярских товаров у фирмы Ян Фишер и спулка». Ян Фишер и спулка, Артур Берг и сыновья. Похоже.
Юлия вошла в магазин.
Мальчуган в синей каскетке бросился навстречу, отодвинул кресло, склонился, ожидая, пока дама присядет. В магазине висел приятный четкий ладанный запах струганых карандашей. Юлия присела. Она осматривала полки и вдруг увидела новый черный «ремингтон». Хозяин, пан Вильчицкий, настороженно ждал ее слова, готовый броситься за делом.
— Скажите, — протянула белый зонтик в сторону «ремингтона» Юлия, — можете ли вы установить русский шрифт?
Она спросила по-немецки: говорить по-польски она пока избегала — стеснялась произношения.
— Натюрлихь! — закричал хозяин. — Если фройлейн даст мне всего один день времени! До полудня завтрашнего дня!
— Хорошо. Сколько это будет стоить? — вздела уголки губ Юлия и порозовела: вопрос показался ей недостойным, мещанским.
Пан Вильчицкий потупился, вздохнул, потрогал висячие польские усы. Юлия все улыбалась.
— В убыток себе, дорогая фройлейн… Только в убыток себе… Двести восемьдесят крон…
Он смотрел на нее, ожидая возражений, но Юлия все еще улыбалась:
— Я заплачу франками…
— Как вам угодно, как вам угодно! Назовите адрес, дорогая фройлейн… Завтра в полдень этот шельмец (кивнул на мальчика) доставит вам механизм…
Ян Вильчицкий преданно смотрел вслед молодой особе, которая на немецком языке заказала пишущую машинку с русским шрифтом, изъявив желание уплатить французскими пенензами…
Ульянов встретил ее жестко:
— Разумеется, вы указали в магазине свой адрес! Куда именно в Австро-Венгерской империи доставить машину с русским шрифтом? Вы спросили разрешение организации? Теперь полиции точно известно, где намерены печатать русские прокламации! Вы совершили предательство! Вы указали дорогу филерам! Мы вас будем судить! И беспощадно!
— Потрудитесь остыть, — холодно сказала Юлия, так холодно, что он даже приоткрыл рот, — потрудитесь остыть… Машину мне доставили к поезду. Я ехала с нею до Мачек в первом классе. Назад меня вез дрында, никак не похожий на филера… Во всяком случае, он выторговал с меня три кроны.
Это была ложь, придуманная немедленно и вдохновенно. Но ложь эта не только успокоила Ульянова, но даже засветила удовлетворением глаза.
— Надя! — крикнул он. — Эта библейская барышня не так проста! Что же вы намерены делать со своим приобретением?
— Все, что мне прикажет организация, — холодно ответила Юлия.
Ульянов хмыкнул:
— Во всяком случае, пока вы даже не распакуете этот «ремингтон»! Надо еще проверить вашу хозяйку!
— Разумеется! — опустила глаза Юлия, вообразив, как пани кондукторова поздравляла ее с удачной покупкой, вышлепывая буквы на бумагу и, однако, выражая мнение, что швейная машина Зингера была бы выгоднее в ее обстоятельствах.
Итак, она найдет средства к существованию, научившись печатать. Она будет свободна и независима от дома «Артур Берг и сыновья, металлические заводы». Она научится тайно от организации, от Ульянова, который так легко поверил ее конспиративной выдумке…
Пан Ян Аполлинарий Михалик был коренаст, даже одутловат и ходил увальнем, хотя говорили, будто он носит корсет для изящества. На широком лице его чернели усы, которые пан Михалик, несомненно, фабрил. Усы эти носил он по временам — то по-польски, отгладив вниз, то по-немецки, закрутив пиками, подобно кайзеру Вильгельму. И, глянув на надменный лик хозяина краковской «Ямы», можно было безошибочно определить его политическое настроение.
В конце двенадцатого года усы папа Михалика торчали пиками.
Впрочем, как всякий поляк, пан Михалик считал Вильгельма Второго немецкой скотиной. Усы же он подкручивал под кайзера потому, что чувствовал своей польской душой некоторый исторический момент, когда немецкая скотина наконец исполнит то, что ей предначертано Богом, и полезет воевать русского царя. Потому что русского царя пан Ян Михалик, как истинный поляк, ненавидел всем своим мирным и учтивым с виду существом.