К своему собственному императору старику Францу пан Михалик относился терпимо. Старый Франц походил на Мафусаила и уже этим был весьма забавен. Он присел на трон за пятнадцать лет до рождения пана Яна и вот уже сидел, не вставая, шестьдесят четыре года.
Он пережил целую компанию герцогов и королей, по самое симпатичное в старом Франце заключалось в том, что он пережил уже трех русских императоров и с божьей помощью переживет и Николая Второго, в чем ему, несомненно, должен помочь кайзер. И тогда Речь Пос-полита воссоединится, наконец, от моря до моря…
Вот какие мысли бродили в большой нафабренной голове пана Михалика, вот какие мысли рождали затаенную улыбку, которая постоянно украшала надменное его лицо. И вот почему среди множества гостей, посещавших его заведение, хозяин «Ямы» особенно отличал русских беглецов. Он знал, что они приносят вред русскому царю. Он знал это хорошо, потому что полиция его величества старика Франца Иосифа, оказывая дружескую услугу санкт-петербургским коллегам, послеживала за посетителями «Ямы», выделяя из всех именно этих, русских эмигрантов. И пану Янеку доставляло особое удовольствие угощать пивом ленивых австрийских шпиков, почтительно докладывая, что, будучи коммерсантом, он отнюдь не обязан докучать гостям вопросами, не имеющими отношения к торговле. Шпики знали, что он врет, и пан Михалик знал, что они это знают, но торговля есть торговля, поэтому, выпив дарового пива и оглядев бегло — нет ли новенького среди знакомых уже лиц, — шпики уходили.
Впрочем, было бы несправедливо отмечать особое рвение этих слуг цезаря. В Галиции толклось тысяч пятнадцать политических эмигрантов, которые конспирировали значительно больше, чем этого требовала от них местная полиция.
Отличить русского эмигранта было нетрудно, потому что лица их постоянно держали на себе настороженную озабоченность. Они являлись как-то странно, — будто не знали друг друга, и это смешило даже посыльного — парнишку Земека, который докладывал шепотом:
— Прошу пана, явились господа, которые опять пришли к нам впервые…
В этот день за столиком оказался действительно незнакомый русский. Бородка у него росла клинышком, как у них всех, но лобастое юное лицо было подвижно и весело. Он был явно моложе своих приятелей и похож на отрока. Его слушали с удовольствием, смеялись. Даже мрачноватый густовласый брюнет, которого пан Михалик почитал главным конспиратором, отбросил привычную озабоченность и улыбался.
— Господа, — сказал пан Михалик по-немецки, — я рад вас видеть веселыми… Как здоровье вашего императора?
— У него — каттарр! — воскликнул новенький и вскочил.
— Слава Богу, — вздохнул пан Михалик. — Я хочу сказать — слава Богу, он жив…
Человек лет сорока в жесткой рыжей бородке с большой залысиной рассмеялся:
— Дорогой хозяин, нам известна ваша привязанность к русскому царю. Увы, мы ничем не можем вас огорчить…
Он говорил по-немецки бегло, привычно, видимо, с детства. И при этом грассировал, как француз, легко. Потому что немцы грассируют всей глоткой. Он был приятен пану Яну Аполлинарию. — В другой раз, проше пана, — обнадежил его пан Михалик по-польски.
— Аминь! — заключил этот человек и вдруг стал серьезным. — Позвольте вам представить русского художника пана Миколая…
Пан Ян Аполлинарий насупился, вытер о фартух руки и церемонно поклонился:
— Очень рад, господа… Очень рад… Пан художник — баталист? Я давно мечтаю украсить стены своего заведения шедевром на батальный сюжет.
— Шульдихь, — развел руками художник, даже не развел, а как-то отбросил их от себя, поскольку был необычайно подвижен, — я всего лишь пейзажист…
— Это прекрасно, — ответил хозяин, — это даже лучше. Человек с воображением, глядя на пейзаж, способен представить себе самую лучшую батальную сцену… Я покупаю вашу картину, пан художник!
Пан Михалик понимал, что этот шустрый симпатичный пан Миколай не только не художник, но, возможно, даже и не пан Миколай. Но хозяин «Ямы» умел и любил играть.
— Однако пан еще не видел картину! — воскликнул новенький довольно чисто по-польски.
— Ах, панове, — склонил к плечу голову хозяин, — имеет ли это значение? Важен замысел! Исполнить может и ремесленник, но замысел — это, проше паньство, креатура таланта!
Художник взял прислоненную к стенке картину, поднял над головою небольшой холст, натянутый на раму.