Неожиданно картина понравилась пану Михалику.
— Позвольте, — удивился он, — это же — Татры!
— Окрестности Закопане! — уточнил художник.
— Так пан есть действительно живописец?
Теперь расхохотались все.
— Но это — прекрасно! — пробормотал пан Михалик, принимая картину и рассматривая ее главным образом с точки зрения размеров. — Сегодня же я велю вставить в раму этот шедевр… Итак, панове, сто крон не мало?
Пан Михалик ступил в общий зал своего заведения, неся над головою картину, и увидел, как в ту самую комнату, где он только что приобрел пейзаж, направлялась молодая дама. За нею, учтиво наклонив голову, следовал знакомый пану Михалику господин, молодой! седеющий, с четко обритой темной бородкой. Хозяин «Ямы» знал, что господин этот проживает в Вене и в Краков является наездами. Пан Ян Аполлинарий именовал его про себя паном магистром.
Но даму он видел впервые.
Она была смуглолица, пан Михалик видел только алые губы и подбородок — широкополая белая шляпа досадно мешала.
Пан Михалик опустил картину и, шляхетски щелкнув каблуками, поклонился.
— Здравствуйте, дорогой хозяин, — горделиво ответил на его поклон пан магистр, и паи Ян оценил эту вполне уместную горделивость. Ради такой дамы следовало бы не только оставить Вену, но бежать из самой Сибири.
Незнакомая молодая дама заняла воображение пана Михалика. Он не сомневался, что и она — из России. Русские беглецы появлялись с дамами в его заведении. По дамы эти удивляли его. Он не сомневался в их хорошем происхождении, в их благородном воспитании — все это так. Но какая-то нарочитая отрешенность от принадлежности своей к прекрасному полу удивляла пана Михалика. Тонкому ценителю изящества пану Михалику поведение их казалось безвкусным.
Новая гостья «Ямы» принудила пана Михалика остановиться и противу всякого приличия посмотреть вслед.
Она шла небыстро и беззаботно, как будто ничего вокруг не занимало ее, как будто пан магистр был предназначен Провидением лишь для того, чтобы носить за нею покупки (должно быть, явились из Сукенниц), как будто в той комнате ждали и могли ждать только ее, как будто столы в зале были расставлены только так, чтобы не мешать ее движениям.
Пап Ян Аполлинарий Михалик, тонкий ценитель женских чар, вдруг поймал себя на том, что не смеет ни оценивать узкую талию, ни догадываться о стройности скрытых под длинной зеленой юбкой ног, что было бы естественно для мужчины его возраста (он даже смущенно заметил, что назвал юбку возвышенно — одеждами). А новая гостья «Ямы» шла, и пану Яну Михалику стоило огромных трудов — оставаться в зале вместо того, чтобы семенить за нею и увидеть собственными глазами, какое впечатление она произведет на тех, кто болтает там Бог весть о чем, в то время когда жизнь так скоротечна.
— Езус-Марья, — услышал он рядом голос парнишки Земека, — крулювна российська!
Пан Михалик очнулся, вздохнул и ласково шлепнул Земека по загривку:
— Возможно, ты и прав, шельмец…
Только здесь, в Кракове, Юлия увидела, что вещи, без которых невозможна жизнь, имеют разную ценность. Булочка-кайзерка стоит всего один халеж, сотую часть кроны, микроскопическую долю того, что может тратить на себя Юлия даже здесь, даже вдалеке от дома. Но бросовая кайзерка утоляет голодного человека. Значит, ее достаточно для существования?
Нищий, которому она подала серебряную монетку, упал на колени — должно быть, щедрость молодой панны ошеломила его. Юлия помнила лицо нищего — нечистое, морщинистое, неприятное. Дети при нищенках отягчали воображение какой-то преувеличенной неправдоподобностью: они были серьезны, как больные старики. На Васильевском на поварню ходил такой старик побираться у прислуги. Юлия однажды видела его и приказала дать ему поесть и еще сто рублей.
— Это много, — сказала Мари по-французски.
— Ты — жадна, — по-русски возразила Юлия.
Мари продолжала по-французски:
— Но на всех не хватит, сестра, если подавать так щедро. Я приказала раздать твои сто рублей возле Андреевской церкви…
Юлия только здесь, в Кракове, в чужом, нерусском городе, увидела, как смешна была и она сама, и ее сестра Мари со своими подачками бедным. Мама поощряла их подаяния, папа, кажется, и не знал о них.
Краковские газеты помещали списки обездоленных, нуждающихся в помощи и поддержке. Семидесятилетняя вдова, парализованный столяр, сапожник-эпилептик, восьмидесятилетняя старушка, женщина с двумя детьми, покинутая мужем…
— Видите, — сказала Крупская, — это образчик буржуазного ханжества. Только избавившись от эксплуатации, можно будет избавиться от нищеты и рабства… Ну подадите вы одному нищему, десяти, сотне, наконец… Но всем же вы не подадите! Христианская мораль чудовищна тем, что ослепляет жалостью к ближнему.