Верхние дядьки помалу пустили веревки, и гроб поплыл вниз и вперед, в уготованное место, тихо дрогнув, успокоившись на рыхлом дне.
Дядьки потоптались в тишине, взяли лопаты. Главный спросил прилично:
— Горсть кидать будете?..
И все наклонились, взяли желтой земли, ожидая, пока кинут Иван и Лаура.
Иван бросил свою горсть в яму. Земля мягко тряхнулась о крышку. Лаура тоже бросила горсть. Молодой офицер наклонился, взял пригоршню желтой земли, протянул старику, как будто почувствовал, что старик сам не сможет — свалится:
— Павел Михайлович…
— Спасибо, Сережа…
Старик принял землю, дрожа рукой, бросил без размаха, не достав до ямы. Узенькая девушка, стоявшая рядом с офицером, вздрогнула, дернулась к старику, поддержать.
— Спасибо, Танечка, — сказал старик, — я — удержусь.
Дядьки умело зашаркали лопатами. Настя, глядя, как вырастает из ямы рыхлая земля, обняла офицера и девушку:
— Деточки мои…
Деревья разрослись над могилами, наполняя знойный день медовой сладостью цветущей липы.
Дорожки, посыпанные песком, тянулись переулками, пересекаясь крест-накрест с другими дорожками, а у перекрестков тлели деревенским дымом старые венки, засохшие цветы, плавились зеленые парафиновые листья и лепестки тяжелых матерчатых похоронных цветов.
Анна откинула вуалетку. Лицо ее было плотным, хорошо покрытым тонкремом, глаза подведены. Она шла, держа под мышкой небольшую лакированную сумочку. Мальчик шел рядом с нею, настороженно поглядывая на памятники и надгробия, теснившие с двух сторон дорожку. Могилы, огражденные сетками и прутьями, были похожи на птичьи клетки, внутри которых находились не птицы, а полированные камни с длинными золотыми надписями.
Мальчик притронулся к одной сетке, посмотрел на Лину, но ничего не спросил.
Тщеславная кладбищенская скорбь, выбитая золотом по лабрадору, возвещала и любовь, и верность, и привязанность оставшихся к ушедшим. Обломанные, как бы сокрушенные внезапной бурей колонны, сбитый по углам полированный гранит, крашенные индустриальным серебром ангелы на малых александрийских столпах, шары, расколотые ударом, — затейливые символы утраты — сопровождали идущих по дорожке.
Тяжелое каменное забвение рябило в глазах молчаливой укоризною освободившихся имен, вырезанных на граните и намалеванных на жести в номерном инвентарном порядке. Декабристы и царедворцы, атеисты и священнослужители, народовольцы и тайные советники, архиепископы и балерины, красные герои и белые офицеры, спортсменки и монахини носили когда-то эти имена и донесли их сюда, освободив от себя, от своих истин, от своих правил, от своих желаний и надежд.
А рядом, в притулочках, как на временном месте, под незаметными, век не крашенными крестами почивали неведомые многолетние старухи. И можно было разобрать из цифири на похилившихся крестах, что являлись они в мир сей задолго до всего такого и уходили намного после…
Над кладбищем лениво плавали большие траурные птицы, нехотя прячась в ветвях и выплывая вновь.
Возле старенькой опрятной церквенки дожидался отпевания красный оборчатый гроб. Оркестр вяло сидел на пустых тележках, устало облизывая горячие медные мундштуки.
С глухой стены храма глядел святой Никола в пышном пурпурном одеянии, отороченном горностаем. Никола вздел два перста, как бы останавливая толпу. Старухи плотно прижимали щепоть к желтым лобикам, молясь на него. Видимо, художник писал его, подвигаемый талантом немалым: святой глядел на вечный покой с тихой щемящей печалью на галилейском лике. Он постиг тайну познания, и тайна сия умножила скорбь его до пределов, недоступных человекам. Многие тайны ведал Чудотворец и с ними еще одну — суетную, поспешную. Явились вчера в храм сей две жены неразглашенно, принесли лепту, поставили свечи — за упокой души рабы Божией Юлии. Просили отпеть, не назвавшись, удалились сокрыто, сели в такси. Две жены скорбящие, одна постарше, другая помоложе — Анастасия и Лавра…
По пересекающей дорожке, удаляясь от всех, шел сутулый старик, опираясь на палку. Он шел, никого не видя.
Иван спросил Лауру:
— Что же с ним теперь будет?
Старик шел, подгребая под себя землю посохом, растерянно озираясь на обступившие его со всех сторон кресты, колонны, звезды, которые вырывались к небу из своих оградок и сеток.
— Наверное, он возвращается на могилу, — сказала Лаура, — подожди…
Она догнала старика без труда и увидела, что он вот-вот упадет. Голова его, лысая и седая, тряслась.
— Дядя Павел, — сказала Лаура, — я тебе помогу.