На площади курфюрст подошел к извозчику, взобрался в экипаж так, словно это был его собственный экипаж, извозчик обернулся, подумал, еще раз обернулся, и коняга пошла.
Адамский становился серьезным вмиг, неожиданно, по причине, неизвестной даже ему самому.
Когда они тут же, на двожце, собрались менять русскую четвертную на пенензы старика Франца, Адамский взял новенькую бумажку, похрустел ею и, рассматривая овальный портрет Александра Третьего, сказал:
— Ты думаешь, он — курфюрст?
Новенький, только что отпечатанный государственный кредитный билет почему-то смущал Павла Кордина.
— По-моему, — продолжал Адамский, разглядывая разводы на купюре, — он контрабандист. Если власти узнают — его выдадут этому благодушному бородачу.
— Бородач умер, — улыбнулся Павел Кордин, — ты — невежда. Сейчас правит его сын. У него — тоже борода, по — короче.
— Если так пойдет дальше, — предположил Адамский, — следующий ваш правитель побреется… Павел, отдай ему деньги, не связывайся с ним. Уверяю тебя, Павел! В этой истории замешана женщина!
— У тебя во всех историях замешана женщина!
— Слушай, Павел! — вмиг вдохновился Адамский. — Они перевозят настоящие брильянты, выдавая их за фальшивые! Чтоб не платить пшивозове! Но женщина, которую он потом убьет, выдаст их! Опытный чиновник не смотрит на брильянты, он смотрит в глаза кобеты, которая их носит! В них, в глазах — истина! Единственная истина, которую женщина не в состоянии скрыть! Вот увидишь — в следующий раз цельник не ошибется! Их схватят, и твой курфюрст отомстит выстрелом в затылок!
— Кому? Цельнику?
— Болван! Этой даме! Он контрабандист! На нем же написано, как на этой бумажке!
— Ты думаешь, она — фальшивая?
Адамский сказал тихо и серьезно:
— В том-то и дело, что — нет. Но она — слишком новая. Он знает, где лежат новые пенензы.
Купюру обменяли благополучно. Получили шестьдесят две потрепанные кроны и семьдесят три геллера серебром и медью. Две кроны и шестьдесят центувок Павел Кордин уплатил в «Полонии» за два дня проживания в ней князя Гогоберидзе из Кутаиса.
Но князь не появился ни к вечеру, ни вообще…
Ульянов смотрел на Кобу со снисходительным удовольствием, как на маленького:
— Сколько же вы ехали на извозчике, товарищ Коба?
Коба улыбнулся:
— Не больше десяти минут.
— Пешком вы дошли бы за пять… Это близко, — рассмеялся Ульянов. — Интересно, как вы договаривались с извозчиком, на каком языке?
Вопрос, по-видимому, был неприятен Кобе. Он ответил резко, без улыбки:
— На русском!
— Вот это — напрасно! — выкинул палец Ульянов. — Это — неконспиративно, дорогой товарищ! Это — язык угнетателей!.. Это — Галиция, батенька, Галиция! Глупо говорить здесь по-русски!
Лицо Кобы потяжелело. Юлия понимала, что Кобе неприятен этот неожиданный выговор. Ульянов ничего не замечал.
— Только жестами! — восклицал Ульянов. — Только жестами!..
И тут с Кобой произошло странное изменение. Глаза его были злы и небольшое лицо его было злым. Но он улыбнулся и сказал мягко:
— Я никогда не устану восхищаться вашей проницательностью… Казалось бы, кому может прийти в голову этот пустяк? А оказывается, что этот пустяк — совсем не пустяк. Этот пустяк угрожает делу… Спасибо за науку, Владимир Ильич…
— Ну-ну-ну, — отмахнулся Ульянов, — вы — вдумчивый революционер… И на старуху бывает поруха!
И вдруг, когда Коба, казалось бы, признал себя провинившимся, он тихо сказал, сощурясь:
— Владимир Ильич, когда я приехал, ко мне привязался шпик, длинный как каланча… (Коба усмехнулся.) Я откупился от него… Он нанимался в шефы…
— В шефы? — Ульянов вскочил. — Этого прежде не было! Не хватает еще, чтобы русская полиция пронюхала про наше совещание!.. Вот что — никто не селится в гостиницах, никто! Мы попросим наших дам найти комнаты и рассредоточить товарищей… Библейская барышня! Вы должны обеспечить жилище для троих товарищей!
Пенензы рябого курфюрста жгли Адамского. Павлу Кордину доставляло удовольствие шляться с ним по Кракову. Так они очутились на Мариацкой браме с корзинкой вина, которую целую вечность тащили наверх по бесконечным ступеням древней лестницы. Цель была — выпить поближе к Богу.
Адамский уверял трубача, что они с ним — родственники. Простодушный, нестарый трубач слушал и верил, иногда робко поправляя неточности вдохновенного рассказа об общих фамильных связях, восходящих к какой-то бабке Рузе.