Крупская легко, невесомо поплыла из комнаты, оглянувшись на Юлию, которая слушала, опустив голову. Ульянов навалился грудью на стол, прижав к себе руки, и проказливо заглянул в опущенное лицо. Заглянул, убрал отечески с ее лба черные до синевы волосы и спросил, как бы мучаясь вопросом:
— Что же нам делать с красотою в случае победы пролетарской революции? А? Библейская барышня!
— Владимир Ильич, — поднялась Юлия, — я пойду помочь Надежде Константиновне.
— Да, да, — рассеянно кивнул Ульянов, — ступайте! Стойте! Отличная мысль! Мы непременно отпразднуем русский новый год, а? Непременно! Всей компанией! Вы умеете плясать?
За углом, на Арыаньской помещался незаметный кабачок, называемый все же ресторацией. Ресторацию держал молодой задумчивый еврей пан Янкель. Маленькие чиновники из интеллигентных называли его паном Миом, подобно тому пану Яну, который держал на Флорианьской «Яму» — цитадель краковской богемы. Там представлял свои неприличные штучки знаменитый хохэм Бой-Желеньский. Говорят, он сам из евреев, но из тех евреев, которые порвали с законом и кушают трэйф. А как не кушать трэйф, если имеешь дело с комедиантами?
На Любиже, в Веселом, богемы не было. Там жили железнодорожные кондукторы, служащие небогатых заведений и гандлевцы вроде хозяина ресторации. И еще жили вдовы, сдававшие меблирашки всякому люду — кому на время, кому на ночь, а кому и на час-два, сколько потребует чувство.
Жизнь была дешевой, не то что с той стороны колейки, где — сам Краков, с плантами, с богатыми учтивыми отелями, с парижскими лавками на венский лад, с фиакрами на дутых колесах и с появившимися недавно бензиновыми автомобилями «мерседес-лимузин», на которые ходили смотреть.
Пан Янкель плевал на Краков с высокой Кармелитской брамы. В его заведении не шумели комедианты и не пили в долг. Он удивлялся, как это пап Михалик сводит концы с концами, имея такую ненадежную клиентуру. Наверно, этот хитрый поляк имеет руку, где нужно и где еврею никогда не иметь.
Сегодня пан Янкель суетился, готовясь к вечеру. Дверь была закрыта, но колокольчик то и дело вздрагивал: пан Янкель не был лишен клиентуры.
— Панове, — прижимал он руку к груди, отказывая своим завсегдатаям, — весьма сожалею, Панове… Ресторация закуплена целиком…
— Как?! — удивлялись завсегдатаи. — Пан разорился? Пан продал свое заведение?
— Упаси нас Бог! — ужасался пан Ян. — На сегодняшнюю ночь! Панове, завтра — милости прошу! Завтра я ваш слуга! Как всегда! Как всегда!
Пейсастый лик его тлел испуганной радостью. Ночью в его заведении эти странные люди имеют праздновать своего Сильвестра. Когда молодая дама заказала на вечер ресторацию, пан Янкель смутился и даже ужаснулся:
— Дорогая пани! Общество оказывает бедному еврею небывалую честь! Но я не держу трефного!
Молодая дама смеялась: можно кошерное!
И вот поставлен длинный стол и покрыт длинной скатертью и два длинных блюда с фаршированной щукой уже стоят на столе. Где он взял щуку зимою? А! Где он взял! Взял!
Роман Вацлавович Малиновский был одет в приличный костюм, купленный, несомненно, в краковской Сукеннице на распродаже. Жесткий воротничок подпирал небольшую костистую голову, Малиновский из-за этого вытягивал шею. В левой глазнице господина депутата торчал монокль на черном шнурке.
Ульянов всплеснул руками:
— Бесподобно!
Малиновский с потугою шевельнул бровями, подставив огромную ладонь — монокль не выпадал.
— Черт возьми, — вяло пробормотал он и вынул стекло.
Ульянов нетерпеливо протянул руку:
— Дайте-ка!..
Он ловко вставил монокль, будто делал это постоянно, и, сановно набычившись, оглядел сидящих за столом. Шевельнув бровью, поймал стекло, снова вдел, снова выпустил и, задрав голову, расхохотался:
— Каково?
— Вам не идет монокль, — серьезно сказал Зиновьев.
— Вздор! — возразил Ульянов. — Ну-ка вы примерьте!
Зиновьев покачал головою:
— Оставьте. Мне это неприятно.
— Что значит — неприятно? — по-петушиному возразил Ульянов, — А если нужно будет? Кто знает — а вдруг понадобится носить монокли?
— Зачем? — удивилась Крупская.
— Не знаю! — отрезал Ульянов.
Петровский прилежно пристраивал монокль под бровью — стекло не держалось. Петровский, ощерясь, прижимал его щекою, откинув голову на сторону. Доброе лицо Григория Ивановича свирепо перекосилось.
— Я думаю, — серьезно сказал Зиновьев, — никакой Марков не устоит перед вами.