Ульянов вскочил:
— Не так! Смотрите!
Он отобрал у Петровского монокль и снова стал играть им. Новизна занятия подхлестывала его и увлекала. Он вертел головой, монокль послушно сидел на месте и послушно падал в подставленную ладошку. Ульянов гордо выкатил колесом жилетку, откинул полы сюртучка и, уперев руки фертом, даже крутанулся на каблучках, а крутанувшись, уставился через монокль на Зиновьева:
— Ну-с! Товарищ Григорий! Каково? Нет! Вы — не веселый человек!
Лицо его с торчавшей рыжевласой бороденкой было строгим. Привычное лукавство узеньких глаз разрушилось— стекло не только раздвинуло, но непомерно увеличило левое око, сделав его как бы всевидящим.
— Дайте сюда! — ревниво сказал Зиновьев, взял стекло и привычно вставил его в глаз, не пошевелив бровью.
Ульянов удивленно наклонил голову к плечу и полез большими пальцами за проймы жилетки.
Во все время игры Малиновский покорно стоял, подпертый своим воротничком, и безучастно, как городовой, ждал конца забавы.
— Вам не идет! — категорически зачеркнул Зиновьева шустрым указательным пальцем Ульянов. — Благоволите отдать вещь по принадлежности!
Зиновьев невозмутимо выпустил монокль, небрежно поймал его и протянул Малиновскому.
— Возьмите, милейший…
Малиновский подался негнущимся телом вперед, протянул ковшом руку и, принимая стекло, сказал негромко:
— Покорнейше благодарю.
Ульянов одернул его:
— Роман Вацлавович! Вы — барин! Вы не должны так говорить! И непременно научитесь пользоваться этот штукой! Пускай все эти титулованные бездельники поймут, наконец, что все их напыщенное пустяковое благородство — это блеф!
Господа депутаты, наблюдавшие забаву, с осуждающим почтением встрепенулись: все-таки Старик шутит-шутит, а дело не забывает. Малиновский спрятал монокль в жилетный карманчик и сел к столу.
— Не прячь! — подзадорил Муранов. — Не прячь! Ты — учись…
Юлия находилась между Бадаевым и Кобой. Бадаев был кругл и незлобив лицом. Он следил за игрой, как крупный лысеющий ребенок, следил с интересом, но с понятием, что это — игра для взрослых. Бадаев очень хотел примерить стекло, Юлия это понимала.
Кобу не занимала игра. Коба сидел незаметным школяром из реального училища, оказавшимся на вечеринке гимназистов. Это внезапное сравнение заинтересовало Юлию, и она стала отмечать про себя — кто здесь гимназист, а кто реалист. Это было нетрудно. Небольшой, но точный опыт подсказывал безошибочно. Здесь были не только реалисты, здесь были еще и посадские из тех, кто тянулся к свету образования. Она бывала всего на трех или четырех таких вечеринках (всегда с Лидушей), и первое, что ей бросалось в глаза, была странная, демонстративная дружба, которой снисходили гимназисты к этим парням из народа. Высокомерное заискивание, наигранный восторг нельзя было спрятать, латинские словечки, ввернутые в высокие речи, смущали простых парней.
Вечеринка несла в себе традицию. Гимназисты были староваты, но классическое высокомерие, воспитанное в них еще в те времена, когда на юных личиках едва пробивались усы, оставалось навсегда. Оно проявлялось во всем — и в стремлении первенствовать друг перед другом, и в чрезмерной внимательности ко всем остальным. Юлия понимала это, ей казалось, что господа депутаты почитают Зиновьева, не говоря уж о Старике, еще и потому, что они, разумеется, старые гимназисты. Во всяком случае, господа депутаты вдоволь посмеялись над своим Малиновским, который не умел пользоваться моноклем, и приняли, как должное, уменье Старика и товарища Григория.
Но, странное дело, русский Бебель не казался ей теперь гадким. Она даже положила себе вызвать его на вальс, если будут танцы.
Коба сидел тихо. Она уже знала, что он и Константин, и Силин, и Сталин — псевдонимы его были наивны в своей значительности. Поворачиваясь к Кобе, она видела его лицо со следами оспы; ей казалось, что лицо его бледно, как у Надсона. Небольшие глаза Кобы, спрятанные в мешочках век, не излучали поэтического вдохновения. Юлия с удивлением заметила, что глаза эти не имеют бликов, как плохо нарисованные бурой краской. Усы у Кобы были тоже буроватые, щетинистые, однако нафабренные — он, вероятно, изображал горского франта, гуляку-князя.
Ульянов говорил, что Коба — превосходный конспиратор. Ульянов ценил Кобу, и она понимала за что. Переписывая статейки «К. С.» или «К. Силина» для «Социал-демократа», она ясно увидела, что этот «К. С.» старается подражать неистовым ульяновским смерчеобразным статьям.
Ульянов писал, торопясь выложить вулканическое нагромождение мыслей. Он брызгался кавычками, скобками, восклицательными и вопросительными знаками. Вводные предложения с гиком и свистом догоняли фразу и врезались в нее с налета, расталкивая слова, рассыпая буквы вразрядку, перекашивая их на курсив, заарканивая ее и таща туда, куда она и сама шла, но шла медленнее, чем требовала нетерпеливая ульяновская гонка.