Силин же, или К. С., был чем-то вроде переводчика ульяновской нетерпимости. Он переводил ульяновское громогласие на какой-то не совсем русский, но зато очень понятный язык ограниченного упрямца. И, странное дело, это ей нравилось. Так, должно быть, писал евангелист, выбирая основные положения проповедей своего патрона.
Но Коба занимал ее еще и тем, что все они — и Ульянов, и Григорий, и дамы — относились к нему со знакомым Юлии снисхождением. Конечно, он был не Надсон. Он был Челкаш! Юлия обрадовалась, найдя сравнение. Конечно, Челкаш! Но Челкаш невыдуманный, настоящий, достоверный, живой. Потому что можно ли сравнить бессмысленные проделки литературного Челкаша с продуманными эксами Кобы? Как он это делает? Может ли кто-нибудь из этих благообразных конспираторов прыгнуть, налететь, выстрелить, бежать? Разумеется, нет! И их снисходительный восторг подкрепляется еще и тем, что посадский парень, смело исполняющий непростые конспиративные поручения, лишенный интеллигентской завиральности и теоретических претензий — что делает его особенно надежным для партийной практики в массах— ко всему еще и — инородец! Инородец образованный, смелый, избавивший себя от предрассудков, вполне приличный самоучка-марксист!
Таинственный Силин.
И вот таинственный Силин сидит рядом. Он сидит молча, как случайный гость, как прохожий, попавший не в тот дом, в какой шел. Он сидит так, как будто никого из этих людей не знает и меньше всего — Старика; как будто не он его евангелист, как будто не он писал наказ этим людям — как им быть в Государственной думе, как будто не он — экспроприатор экспроприаторов, как будто не с ним связана у них надежда добыть средства, так необходимые для борьбы.
Коба сидел молча. Молча пил светлое мозельское винцо, и нельзя было понять — нравится оно ему или не нравится. Юлии казалось, что и пьет он не за себя, а за кого-то другого, кто ему это поручил.
Три дня она пыталась с ним заговорить и три дня не знала, как это сделать. Он был для нее загадочно-чужим и потому так томительно приковывал ее своей загадочностью.
Ульянов поднял над сверкающей головой стопку старки как факел. В щелках глаз его горели крошечные, но ослепительные блики.
— Господа депутаты! — раскраснелся Ульянов. — Мы не можем знать, когда история, эта продажная куртизанка, благоволит открыть нам двери своего будуара! По этой причине мы обойдемся без нее! Мы вырастим свою историю, новую, прекрасную, свободную от грязи и мерзостей прошлого! Каждый новый год приближает нас к той эпохе, когда не господа депутаты буржуазно-помещичьей думы, а граждане депутаты Революционного Конвента провозгласят свободу, равенство и братство избавленных от угнетения пролетариев! Но для этого мы должны с четкостью проводить строгую линию, разделяющую классы, архичеткую линию, подчеркивающую классового врага, делающую его мишенью пролетариата! Виват!
Он нетерпеливо опрокинул в себя стопку и показал ее всем, повернув кверху донышком.
— Новый год! Новый год! — все поднялись над столом.
Коба тоже поднялся.
Юлия решилась:
— А каково ваше отношение к врагу, товарищ Коба?
Он будто ждал, когда она заговорит, отпил из рюмки, сел и, не глядя на нее, сказал:
— Отношение к врагу? Это очень красиво сказано, дорогая товарищ Юдифь… Это как в книжках для гимназистов… Если все время думать об отношении к врагу — некогда относиться…
Голос его был ровный, тихий, располагающий к разговору. Юлия, подбодренная, не то вином, не то тем, что он назвал ее по имени, спросила, тряхнув головою:
— Но у вас есть враги?
— У меня один враг, — сонно ответил он, — царизм…
— Ну, это слишком обще, — не унималась Юлия, — а впрочем, что бы вы сделали с царем, если бы он попал к вам в руки?
Он, наконец, повернулся к ней, удивленно шевельнув бровью:
— Вы ставите меня в трудное положение… А вы что бы сделали?
— Не знаю, — так же удивленно ответила она.
— Поэтому, — негромко сказал он, — не нужно брать на себя так много… Сразу вам — царь… Нужно доверять и другим товарищам, которые лучше нас с вами знают, что и с кем делать… Я полагаю, среди революционеров найдутся и специалисты — как быть с царем…
Он не сделал ни единого движения, но она отчетливо поняла, что слова его относятся к той части стола, где находились Петровский, Крупская, Зиновьев и Ульянов. Она оценила его скромность и решилась сама, по праву дамы: