— Товарищ Григорий! Что бы вы сделали с царем, если бы он попал к вам в руки?
Злата удивленно посмотрела на нее, должно быть, вопрос показался ей неуместным, по Зиновьев ответил совершенно серьезно и резко:
— Я бы его расстрелял!
Ульянов расхохотался:
— Можно подумать, вы ему проиграли на бильярде, товарищ Григорий! Бедный Николай Романов!
— А вы бы что сделали? — отпарировал Зиновьев.
И зашумели — что делать с царем.
— Ничего смешного не вижу, — тихо сказал Коба Юлии, не глядя на нее. Но Ульянов, должно быть, услышал.
— Дорогой Коба! — отечески подстрекнул Ульянов. — А вы бы что сделали с коронованным беднягой?
Коба невесело посмотрел в хитрючие ульяновские щелки, как бы отыскивая ответ.
— Это не так просто — выстрелить в человека, — сказал он с великой почтительностью. — Тем более в царя…
— Почему же — тем более? — снисходительно спросил Зиновьев.
— Да! — поддержал Ульянов. — Почему — тем более?
Юлии показалось, что Коба смутился:
— Надо представлять себе, что такое царь…
— И вы — представляете? — высоко поднял брови Зиновьев.
— Я представляю, — просто ответил Коба. — Поэтому я целюсь в царизм. А царь — сам упадет, когда царизм рухнет…
— Прекрасно! — взмахнул руками Ульянов. — Не царь, а царизм! Русский человек не решится выстрелить в царя, если он не хлюпик-интеллигент, впавший в анархистскую истерику! Но разрушить царизм он решится! Прекрасно! Какой-то мудрец заметил, что царь — это игрушка, в которую играют его подданные. Паше дело — разучить Россию играть в эту мерзкую затянувшуюся игру! А вы, товарищ Григорий… Я не знал, что вы так жестоки! Стрелять в человека, даже если он царь?..
И весело откинулся на спинку венского стула.
Юлия была ошеломлена. В царя ведь хотел стрелять его бедный брат! Мама произносила имя этого юноши с благоговением, наряду с теми великомучениками, которые были схвачены когда-то на Екатерининском канале. Она видела в этом Ульянове мстителя за того — благородного юношу, который предпочел смерть бесчестью. Так неужели же это была анархическая истерика? И неужели никто здесь не подумал сейчас о том, чем вспыхнула она?..
Смех Ульянова придал застольной смелости. Бадаев встал и шутовским голосом затянул:
— Но, но, но, — брезгливо поморщился Зиновьев, — это вы — в думе, в думе…
Ульянов перебил его:
— Я понимаю Бадаева: у нас нет музыки, а дамы хотят плясать…
Бадаев расплылся готовностью, достал гребенку и, обернув ее клочком газеты, стал зудеть непонятный мотив.
— Это вальс, — пояснил он, отведя гребенку от губ и снова приложился к ней:
Бадаев зудел на гребенке, подскакивая самому себе в такт и ободряя взглядом всех вокруг — мол, танцуйте, танцуйте!
Однако никто не спешил танцевать, хотя многие покачивались в лад бадаевскому зуду и — смеялись.
— Будет тебе! — закричал Шагов. — Предлагается спич!
— Послушаем, послушаем! — откликнулись дамы, будто спохватившись, что веселье разлаживается.
Бадаев отнял гребешок от губ.
— За милых дам! — встал Шагов. Он был похож на Бадаева, как близнец.
— Наконец-то! — сказала Злата и вдруг, повязав вокруг головы платочек, проговорила с наигранно-постным лицом: — Мой-то все в политику, в политику, ровно я и не женщина… Откуда дитя взялось — не пойму!..
Рассмеялись.
— Еще! Еще! — воскликнула Крупская. — Изобразите, как нанималась ваша Ганна.
Не глядя на Шагова, который так и стоял с рюмкой, Злата сложила крестом руки на груди и поклонилась до стола:
— Цалую рончки… Ясновельможна пани… Естэм од пани Бельтовой.
— От Плеханова не брать! — крикнула сквозь смех Крупская.
И вдруг Ульянов встал:
— И все-таки я поддерживаю господина депутата! За наших милых дам!
Шаговский спич, поддержанный Ульяновым, приобрел какое-то особенное значение. Наступила неловкость, будто в спиче этом обретался скрытый смысл, будто предназначался он для кого-то, кого здесь не было…
А Коба сидел рядом с Юлией, никем не замечаемый, и молча ел, запивая вином из большого бокала. Ей казалось, что ему здесь неуютно.
Коба совел от вина, бычился, скучнел, глаза его желтели. Юлия думала, как бы оживить его, развлечь.