— Товарищ Коба! — тихо позвала она. — Мозельское вино, наверно, не похоже на вино вашей родины?
Слова ее прозвучали книжно, не без влияния восточного орнамента. Коба слабо усмехнулся, и она поняла, что вино не утомлявшего, он притворяется скучным и нахохлившимся. Она подумала, что Коба держался сторонки на этом пиру, соблюдая благочестивое расстояние нарочито.
— Вино есть вино, — слабо усмехнулся Коба, — дело в привычке… Немецкий крестьянин привык к светлому вину, грузинский крестьянин предпочитает красное…
— А какое все-таки лучше? — обрадовалась разговору Юлия.
— Не знаю, — посмотрел ей в глаза Коба, и она не выдержала желтого взгляда, — не знаю… В Библии сказано, что красный цвет веселее белого… Кажется, в Псалтыре…
— Вы хорошо знаете Библию, — подняла глаза Юлия.
— Не лучше моих учителей…
Он снова встретился с нею взглядом и оживился:
— Мой учитель, господин Махатадзе, не верил в бога. Он служил тому, во что не верил… Ко мне он относился хорошо. Иногда мы с ним беседовали… Он пил кипиани — такое жиденькое деревенское вино… Это вино привозили из подвалов князей Кипиани… Они — глупые князья и очень кичливые, но вино у них делают хорошее…
Юлия раскраснелась — загадочный таинственный Силин, наконец, заговорил.
И чтобы поддержать нечаянно возникший разговор, поспешно сообщила:
— Наш законоучитель отец Тимофей тоже не верил в Бога!
— Он вам говорил об этом? — снова усмехнулся Коба.
— Как же он мог об этом сказать? Разумеется, нет. Но мы знали, что он — не верит! Мы чувствовали!
— Я не обладаю такой проницательностью, — опустил голову Коба, — господин Махатадзе мне прямо сказал, что Бога нет… Я сначала удивился, но потом поверил — Махатадзе не станет понапрасну болтать…
Юлия сбоку посмотрела на его спокойное без следа усмешки лицо:
— Господин Махатадзе преподавал вам закон Божий?
Коба повернул к ней голову:
— Я учился в духовной семинарии… Вообразите, какой бы из меня вышел поп…
Она рассмеялась и всплеснула руками, но осеклась: на небольшом рябоватом его лице мелькнуло едва заметное предостережение. Она почувствовала, что смех был неуместен, и хотела исправить свою неловкость, но поняла, что этого не следует делать: Коба преобразился, снова осовел, как будто не он только что так охотно говорил с нею о своем безбожнике-учителе. И еще она почувствовала, будто не существует для него, будто ее нет и не было, и даже не может быть.
Это обескуражило Юлию. Она только сейчас поняла, что, находясь возле Кобы в качестве его дамы, она ощущала неосознанное покровительственное удовлетворение от своей роли. Разумеется, смех ее, вызванный тем, что грузин оказался семинаристом, был бестактен, и поделом ей за ее глупую снисходительность, которую она так ненавидела в себе, но с которой так трудно было совладать.
Бадаев снова зудел на гребешке. Мимолетная неловкость за столом исчезла. Муранов тоже взялся за гребешок.
— Танцы! — кричал Ульянов. — Танцы!
Петровский встал и наклонился к Крупской:
— Проше, дрога пани…
Крупская тоже поднялась:
— Окажите честь, пан рыцарь!
Петровский принял даму бережно, на почтительном расстоянии, и так же бережно поворачивал ее под бадаевский зуд. Ульянов закричал:
— Так танцуют церемониальный полонез, а не вальс!
— Нет музыки, — пояснил Петровский, — Надежда Константиновна! Мы спляшем с вами, когда будет музыка, а не Бадаев!
— Чего — музыка? — отнял Бадаев гребешок от губ. — Плясать надо уметь!
Сказал и смутился: Крупская была болезненно бледна.
— Надя, — строго проговорил Ульянов.
— Ах, Володя, — слабо улыбнулась Крупская, — семь бед — один ответ!
— Сядь, Надя… Друзья! Вы не умеете веселиться! Ну-ка, Григорий! Как это делают на еврейской свадьбе?..
— Вот уж я никогда не танцевал на еврейских свадьбах, — удивился Зиновьев, и в удивлении его звучала некоторая обида, — у меня не было для этого времени.
— Напрасно! Лучше бедняков не танцует никто! Дайте музыку! Я покажу, как пляшут бедняки, — заявил Ульянов и вдруг всплеснул руками: — Товарищ Коба!
Покажите им, как это делается!
— Ботинки здесь ни при чем, Владимир Ильич, — спокойно сказал Коба, — музыканты никуда не годятся! С такой музыкой к Богу в рай едут…
Ульянов вскочил:
— Правильно! А нам совершенно необходимо к черту в ад!
— Та-ра-ра-ра, та-рара, та-рарара, та-рарара, — стал прихлопывать в ладоши Шагов.