— И я хочу! — закричала она, ступая в тесноту пляски.
— Не надо, — неожиданно тихо и трезво сказал Ульянов, и пляска вмиг остановилась.
Коба с Юлией добирались до своих стульев. Все вокруг кричали…
— Тост! Тост! — шумел Шагов. — Господа! Товарищи! Наполните бокалы!
Юлия не слышала. Ощущение, которое она только что испытала, не было похоже ни на что. Она дрожала, чувствуя неведомую влажную усталость и тревожную радость колотящегося сердца. Коба сидел рядом, спокойный, будто ничего не было, но желтые глаза его жглись жестоким удовлетворением.
— Вы хорошо пляшете, дорогая Юдифь, — сказал Коба, и она улыбнулась, всхлипнув.
— Надо подкрепиться, — сказал Коба и пододвинул к ней тарелку.
А старый еврей, вынув скрипку из-под бороды, смотрел безразличными розовыми глазами на этих людей, которые должны были ему за музыку всего одну крону. И чудилась ему хасидская пляска. Они не были евреями, эти люди, хотя среди них были евреи. И не были они гоями, хотя среди них были гои. Не были они бедняками, хотя он видел среди них бедняков, и не были они богачами, хоть и видел он среди них богачей. Он знал, что они бежали оттуда, из России, из крулевства, из империи, натворив чего-то такого, за что им нельзя вернуться назад. Если они — газлоним, так почему им так весело, а если они — ганейвим, так почему они пируют на гроши в заведении бедняка Янкеля? Какой еврей празднует рош-гошоно после хануки? А если это — мишиим, то какой гой допустит на свое ликование жида?
— Так вот, — сказал Коба тихо, когда все откричались, — вы изволили спросить, как быть с врагом…
Юлия удивленно посмотрела на него и осеклась.
— Так вот, — продолжал Коба, не замечая ее осечки, — Махатадзе сказал… Чтобы почувствовать врага, сказал Махатадзе, нужно его долго выслеживать… Нужно дать ему возможность уйти, но — недалеко… Нужно ходить за ним по пятам, но чтобы он не видел… Нужно смотреть ему в глаза, говорил Махатадзе, и знать, что он ничего не знает… Нужно даже подавать ему руку, чтобы он раньше времени не сорвался в горный поток… Но однажды, когда он взберется на самую высокую кручу и оступится — не подать ему руки… И тогда, говорил Махатадзе, нужно прийти домой и медленно выпить полный рог вина. Медленно, говорил Махатадзе, полный рог красного вина…
— Кипиани? — спросила Юлия побелевшими губами, чувствуя холодок, прошедшийся по еще теплой от пляски спине.
— Нет, — просто сказал Коба, — что-нибудь погуще… Саперави… Или лучше — киндзмараули… В нем есть некая отдаленная сладость… Так говорил Махатадзе…
— Это похоже, — забормотала Юлия, — на старинную горную легенду… На притчу…
— Да, — спокойно и без улыбки согласился Коба, — это очень похоже на притчу… Махатадзе был доморощенный романтик…
Коба посмотрел в ее глаза твердо и испытующе. Юлия выдержала взгляд. Коба слабо усмехнулся, отворачиваясь:
— Но нам, марксистам, ни к чему заниматься пустой романтикой… Мы — не восторженные барышни или глупые джигиты… Мы не выслеживаем врага. У нас нет отдельных врагов, которые — жди, когда оступятся… Наш враг — царизм, и мы не должны ждать, пока у него выскочит из-под ног камешек, мы сами должны выбить из-под него всю почву.
— И тогда мы медленно выпьем полный рог вина? — повеселела Юлия.
— Зачем? — поморщился Коба. — Мы ничего не выпьем. Мы просто обсудим, что нам делать дальше… Вот за это я предлагаю выпить сейчас это скверное немецкое вино…
А старый скрипач не уходил.
Он снова засунул инструмент под бороду, и новая мелодия поползла из-под его смычка.
— На этот раз — вальс! — потребовал Шагов.
Еврей кивнул. Вальс Иоганна Штрауса — венский вальс, — мучительно похожий на то, что он играл, но не такой бешеный — медлительный, печальный, как он сам, потек в маленькой ресторации пана Янкеля.
Муранов подошел к Юлии.
Она легко вскочила — Муранов нависал над нею, улыбаясь по-хмельному. Жестковатые волосы его были причесаны тщательно, как у мастерового на пасху. Он напоминал конторщика, воспитавшего в себе склонность к хорошему обращению. Усы Муранова под длинным крупным носом закручены были щегольски, и под нижнею губою обрита была пучком маленькая бородка, как на известном портрете Мопассана. Бородка эта умиляла Юлию. Она протянула было Муранову руку, но вдруг Коба негромко сказал:
— Иди, сядь на место… Надо спрашивать кавалера.
Муранов по-доброму рассмеялся:
— Ты, что ли, кавалер?
— Конечно! Дорогая Юдифь, подтвердите господину депутату, кто ваш кавалер…
— Вы, товарищ Коба! — воскликнула Юлия и послушно опустилась на стул.