— От ворот поворот! — глянул без улыбки Коба на Муранова снизу вверх. — Но чтобы тебе не было обидно — выпей вина…
Коба взял бутылку, в ней еще был мозельвейн, посмотрел сквозь золотистую жидкость на лампочку, висящую под потолком, и налил в свой бокал.
— Выпей, Муранов! Из моего стакана выпей… Узнай мои мысли!
И вдруг тихо рассмеялся.
Муранов принял вино и тоже рассмеялся:
— Не велика загадка!
И — залпом.
— Ну? — спросил не улыбаясь Коба. — Узнал?
Муранов простодушно вытер рот ладонью:
— А как же? От ворот поворот!
— Догадливый, — кивнул головою Коба, — ступай.
Юлии почему-то стало жаль Муранова, но дикая кабардинка, которую она отплясывала с этим странным Силиным, накладывала на нее особые обязательства. Подсаженная Златой к приезжему конспиратору, Юлия неожиданно оказалась в центре внимания, и все — благодаря Кобе, благодаря его выходке — иначе и нельзя было назвать эти дикие, визгливые метания, участие в которых она приняла не просто с удовольствием — с наслаждением! Разумеется, он был ее кавалером!
— Товарищ Коба! Я теперь стану плясать только с вами!
— Много мы не спляшем, — посмотрел он ей в глаза, — у нас нет времени… У нас дела поважнее плясок… Но выпить еще разок мы успеем…
Бутылка была пуста, господин депутат выпил остатки мозельвейна. Но на столе торчал нетронутый штофец старой польской вудки. Старку на этом конце стола почему-то не пили.
Юлия выдержала взгляд и подмигнула, кивнув на штофец.
— Какая вы коварная женщина, — покачал головою Коба.
Юлия взяла посудину и примерилась к бокалу, из которого только что пил Муранов.
— Не надо, — поморщился Коба, — не лей вино новое в мехи старые.
Он пододвинул к ней рюмку на тонкой ножке и удовлетворенно ждал, пока она нальет. Юлия пролила на скатерть. Он усмехнулся, взял у нее штофец и аккуратно налил в ее бокал.
— Что вы! — испуганно шепнула Юлия. — Я не смогу столько!
— Сколько сможешь, — усмехался Коба.
Юлия тряхнула головою, покраснела и, чокнувшись с подставленной Кобой рюмкой, хватила большим глотком и задохнулась от неожиданного огня. Она вскинула брови, ловя воздух ртом. Коба тихо рассмеялся.
Адское зелье жгло, туманило голову, отдаляло звуки, Коба смотрел на нее с удовлетворением. Она протянула руку к тарелке — заесть чем-нибудь — и промахнулась. Коба тихо рассмеялся, но тарелки не пододвинул. Голова кружилась, глупый смех вперемежку с непонятным страхом сотрясал Юлию, она ничего не понимала. И вдруг она почувствовала, как горячая твердая рука легла на колено. Рука лежала на колене плотно, пальцы собирали юбку, подтаскивая кверху. Юлия пришла в себя, вспыхнула и, еще не освободившись от глупого смеха, посмотрела на Кобу. Лицо его было помертвевшим, желтые глаза заволоклись настойчивой жадностью. Юлия отвернулась и опустила голову. Пальцы под столом продолжали- подбирать юбку, нащупали чулок и с силой проникли между колен. Юлия судорожно вздохнула, робко пропустила пальцы и сжала их коленями. Коба вздрогнул, придвинулся и вдруг отдернул руку.
— Товарищ Коба! — услышала Юлия высокий, полный веселья голос Ульянова. — Теперь вы должны сказать спич!
Коба послушно встал. Юлия опасливо подняла горячую голову — кто видел? Малиновский. Несомненно, видел, он все время следил за нею. Как он мерзок! И еще, кажется, Шагов видел — он встретился с нею взором и улыбнулся. Она чувствовала, что краснеет.
— На большую гору присел Орел, — глухо сказал Коба.
— Тише, тише! — закричал Шагов. — Кавказский спич!
— На большую гору, — терпеливо повторил Коба, — сел Орел… Он держал в острых когтях большого Барана, ему было тяжело лететь, потому что орлам тоже бывает тяжело летать…
— Особенно, если они таскают баранов! — хохотнул Бадаев.
— Помолчи! — перебил Петровский. Коба предостерег толстого Бадаева взглядом:
— Не нужно попадаться Орлу…
Ульянов подхватил:
— И поделом! Не надо мешать!
— Итак, — сказал Коба, — Орел присел отдохнуть… «Смотри, пожалуйста! — вдруг услышал он. — Оказывается, и орлы питаются падалью!..» Это говорил Гриф, а грифы, как известно, питаются падалью. «Это не падаль, — возразил Орел, — я его только что убил». — «Как не падаль? — сказал Гриф. — Если он мертвый, значит — падаль! Отдай его мне. Тебе не пристало питаться падалью». Орел подумал и отдал Барана Грифу. Гриф насытился и говорит: «Ты, наверно, голодный? Доешь, что осталось». Орел стал клевать и думать: зачем я с ним разговаривал? Теперь это — в самом деле падаль!