— Роман и Юлия, превосходно! Совсем — Ромео и Джульетта!
И засмеялся, задирая бородку.
— Слушай, — вяло протянул Малиновский, произнося «л» как «в», по-польски, — вытащи свою лапку из муфты! Я знаю, что у тебя там — дудка. Я тебя не трону…
— Вы мне тыкаете на правах дядюшки? — тряхнула головою Юлия.
Малиновский отвернулся к окну:
— Ты что — девица?
Юлия вспыхнула и почувствовала слезы. Да — девица! Нет — не девица! Боже мой, какая грязь! А что, если она сейчас выстрелит? Ну и что будет? Услышат? Ома сойдет на первой же станции! Дядюшка спит! Он — старенький! Он уснул под стук колес! И что тогда? Что они положат в несессер? Слезы просохли. Юлия нетерпеливо сжала в муфте рукоятку папиного подарка.
Малиновский покосился на нее:
— Деточка, показать тебе, как надо выбивать из руки дудку? Ну? Направь на меня свой пистолет… Не бойся…
Малиновский смотрел неопасно. Омерзение исчезло. Вместо него появился захватывающий, сбивающий дыхание интерес:
— Я не боюсь! Маузер — на предохранителе…
Малиновский улыбнулся:
— Ты всегда так предупреждаешь? Можешь сдвинуть предохранитель… Ну?
Юлия вытащила маузер и направила его на Малиновского.
— Руки вверх!
Роман Вацлавович изобразил испуг на костистом лице:
— Тетя… Я больше не буду… Не стреляйте…
Внезапный, неуловимый взмах обеих рук Малиновского она почувствовала только сейчас, когда ладонь ее уже была беспощадно пуста. Маузер сам по себе вырвался и отлетел в угол дивана.
— Ты многого еще не знаешь, — тихо сказал Малиновский, подбрасывая подарок господина Берга, — первый номер, перламутровая ручка, прекрасная мухобойка для гимназисток и горничных… Детка моя, на — спрячь… Из тебя не выйдет революционерки… Ты предупреждаешь, прежде чем стрелять! Революционеры так не делают. Они сначала стреляют, а потом уже говорят — руки вверх…
Малиновский смеялся негромко, обидно, но Юлия вместо обиды смущенно улыбнулась. Она действительно многого не знает.
— Давай с тобой лучше дружить, — сказал Роман Вацлавович.
— Давайте! — облегченно ответила Юлия.
— Ты ведь — «Берг и сыновья»?
— Да… А почему вы спрашиваете?
— Ну, я же все-таки твой дядя…
— Я и забыла!..
— И хорошо, что забыла… И не вспоминай… Это все — шутки Старика… Конспирация…
— Почему? — удивилась Юлия. — За вами же следят…
— Кто? — спросил Малиновский. — Я — член Государственной думы. Могу же я прокатиться во время вакаций? Я ведь не Коба… Ты с ним прекрасно плясала! С ним бы ты поехала в Вену охотнее… Но ему нельзя, деточка… Его надо беречь… Он — слабенький… Он далеко не уйдет, потому что — хромает…
— Как это — хромает?
— На ножки, милая, на ножки… Боюсь, что фараонам это доподлинно известно…
— Значит, его могут схватить?
— А как же! И даже — хватали… Но он — убегал… Хромые очень быстро бегают… У него, видишь ли — копытце на ноге, как у козлика. Жил-был у бабушки серенький козлик…
— Я вам не верю! — возмутилась Юлия. — То, что вы говорите, мерзко! Так нельзя о товарищах! Что же, по-вашему, он…
Малиновский приблизил к ней сероватое, бесстрастное лицо:
— У вас — больная фантазия, детка… Ценя товарища Кобу, я прошу вас помнить, когда вы в следующий раз вздумаете плясать с ним танец Шамиля, что у него сросшиеся пальцы на ноге. И ему трудно плясать… Пальцы… Второй и третий. В просторечии это называется копыто дьявола… Такой, знаете, редкий ортопедический дефект… Очень удобный для запоминания в полиции…
— А вы откуда знаете?! — вскрикнула Юлия.
— А мы с ним были в бане, сударыня, простите за подробность…
И вдруг Малиновский сделался необычайно серьезным. Подступившее было в Юлии омерзение пропало, она удивленно посмотрела на него.
— Слушай, — сказал Малиновский тихим, проникновенным голосом, никак не похожим на его прежний тон.
Юлия выпрямилась, не узнавая его. Он смотрел ей в глаза, и во взгляде его, участливом и даже заботливом, не было и следов оскорбительной вкрадчивости.
— Юдифь, — сказал он покровительственно, но не обидно, — ты сойдешь на следующей станции и поедешь назад… Или куда тебе угодно…
— Я вас не понимаю, — сказала она, отметив, что он впервые назвал ее по имени,
— Ты многого не понимаешь… Я тебе уже говорил… Сойдешь.
— Но — почему?
— Потому! Незачем тебе ехать в Вену.
— Почему?
— Опять почему! Потому, что обратный поезд пойдет только завтра. Что ты станешь делать ночью?