А одноногая шарманка хлюпала, сипела, вздрагивала, и старик пел, крутя ручку…
…Берги вели свой род от яростного полковника Берека Иоселовича — лихого наперсника Фаддея Костюшки.
Годовалый прадед Семена Аркадьевича был показан справедливому диктатору Жечи Посполитой. Славный Тадеуш Костюшко благословил его.
Прадед, незаконный сын Берека Иоселовича, Исаак Беркович унаследовал некоторое количество боевого железа и — ни гроша золота. Железо это сделалось впоследствии основой благополучия Бергов.
Исаак Беркович крестил сына своего под рукою цесаревича Константина Павловича, ибо жить и богатеть его сыну предстояло в Российской империи. Было в то время отроку тринадцать лет, как Исмаилу Агарянину. Тем более этот новый Исмаил происходил от новой Агари — жешувской католички — Ядзи, которая бросила ради своего распрекрасного жида родную мать и родного отца. Ядзя была набожна, как полька, и, как полька, страстна в любви и гневе. Жили они без закона, без закона рожден был и их сын.
Это была странная семья — иудей отец, католичка мать и православный сын. Исаак говорил, что сам пан Езус и сама Пречистая Дева — жиды. Ядзя верила ему потому, что любила.
Исаак Беркович богател быстрее, чем одолевал грамоту. Испытывая неудобства в начертании своего, как ему казалось, длинного имени, он подписывал свои бумаги кратко: Берк. Однако писаря, коим все чаще приходилось изображать имя жидовского скоробогатея, придавали этому имени более сносный вид — Берг. Так в российской промышленности и в российских финанеах появились Берги, а не Берки.
Старый Исаак Беркович именовал свое москательное дело «Артур Берк и сыновья», ибо ему нравилось имя Артур, которого не было в святцах, и он не видел причин ограничивать святцами вывеску торгового дома.
Отец Юдифи — Семен Аркадьевич Берг, мать которого (бабка Юдифи) была купчиха первой гильдии из старообрядцев, знал свое происхождение, как смутный анекдот. Он был слишком деловой человек, чтобы придавать происхождению значение чрезмерное.
А поляки пели про Берека Иоселовича, забывая, что был он жид, и не забывая, что дрался он под знаменами Тадеуша Костюшки с ненавистными московитами и ненавистными австрияками и зарублен был венгерскими гусарами венского корпуса.
— В том деле собачьем, — пел старый шарманщик, — погиб Берек под Коцком.
Адамский болтал, не слушая его. Ну — пел и пел про Берека. Мало ли нищих о нем поют.
Адамский сам лет пять назад играл молодого шляхтича в пьесе Зенона Парви «1794 год, или Берек Иоселович»…
Носильщики вносили вещи, пассажиры занимали места. Перрон опустел.
Адамский вздел над Юлией и Павлом Кординым руки, как епископ:
— Дети! Благословляю вас!
— Адамский! Вы болтун! Наклонитесь! Я вас поцелую!
Адамский рухнул на колени.
— А ты действительно великий актер, — сказал Павел Кордин, — встань.
Юлия чмокнула Адамского в щеку, Адамский поднялся печально. Он не играл. Он сглотнул и сказал тихо:
— Дети… Счастья… Не убивайте друг друга из-за Плеханова…
В Зомбковицах, просматривая паспорта, угрюмый пожилой чиновник спросил Павла Кордина, почему он не возвращается в губернский город, а следует в Петербург. Юлия немедленно вступилась:
— Я полагаю, мой жених может сопровождать меня по маршруту, который мне удобен!
— Сударыня, — вяло сказал чиновник, — ваш жених может сопровождать вас по всем железным дорогам Российской империи. Но в Санкт-Петербурге сейчас двадцать градусов Реомюра. Ваш жених замерзнет.
— Мы позаботились об этом!
— Как вам угодно…
Они ехали из Кракова — молчали. Шутовство Адамского оберегало их от размышления о предстоящем. Кто они? Молодожены? Жених и невеста? Бурная радость Юлии, когда Павел Кордин появился на Босацкой, была нервической, чрезмерной. Что произошло? Она называет его то мужем, то женихом, как будто защищается от чего-то. Но он сопровождает ее в Петербург. Значит, он привезет ее в дом. В качестве кого он ее привезет? Нет, лучше бы эта дорога никогда не кончалась.
Вагон Варшавско-Венской железной дороги, в который они пересели, был русским — диван снизу, диван сверху, поперек. Они вошли тихо, напуганно, в темную тишину купе, как дети входят в чулан, в котором живут привидения. Плюшевая реальность была опасной, она сковывала и отчуждала.
— Ты боишься? — шепотом спросил Павел Кордин и не узнал своего шепота.
— Боюсь… Нет, не боюсь… Не знаю…
Все, что было прежде, не шло в счет — будто все, что было прежде, происходило не с ними, будто какие-то иные молодые люди создавали друг друга в воображении, немного рисовались, серьезничали, умничали. Даже то, что она бросилась к нему со слезами, даже то, что назвала его мужем, не шло сейчас в счет.