— Павел, — позвала Юлия, снимая косу с глаз, — ты здесь?
Он привалился на колени и стал гладить ее лицом по животу, как точат бритву на оселке:
— Ю, ю… Ай лав ю… Ю, ю… Ай лав ю…
— Я тоже подумала о Мари…
Он приподнял голову, посмотрел ей в глаза:
— Я еще подумал о господине советнике и госпоже советнице…
— Не называй их так… Какое им дело?
— Я думаю, какое-то дело им все-таки есть…
Она тихо засмеялась:
— Ты знаешь… Я хочу есть…
— Должен тебя огорчить, Ю, но я тебя покидал сегодня ночью.
— Как?! Уже?
— Увы! И вот результат моего набега на какую-то станцию: бутылка вина и цыпленок.
Она весело поднялась было, но он не дал ей встать.
— Павел… Но мне же… Павел, но я же лопну… Ты что? Бегал на станцию раздетым?
— Ю! Я тебя люблю! Поднимайся, если ты лопнешь, это будет ужасно…
Вагон стучал часто, бодро, поезд катился к Петербургу, где возле Варшавского вокзала стоит маленькая церковь, в которой они обвенчаются и явятся на Васильевский мужем и женой. Но чем меньше верст оставалось до этой церкви, тем настороженнее становилась новобрачная.
— Ты не должен появляться на Васильевском, — вдруг сказала она, — я хочу приехать одна…
— Ю, послушай меня внимательно… Я могу сносить твои проказы, когда они касаются только меня одного, потому, что я тебя люблю. Но все, что касается своей чести, я буду делать, сообразуясь со своими понятиями.
— Ты говоришь, как папа! Чести, чести! При чем здесь честь?
— Ю, честь при всем… Я не знаю, что скажут господин советник и госпожа советница… Я догадываюсь, что они не будут в восторге от нашего брака… Но я еду просить твоей руки. А вот когда они откажут и если ты не разлюбишь меня, я подумаю, как действовать дальше…
— В таком случае, можешь считать, что я тебя разлюбила! Мне нужно время, чтобы подумать! В конце концов, я еще молода для замужества!
— Добавь, что я не устроен и не смогу содержать жену…
— Папа даст тебе место!
— Но зачем, если ты меня не любишь?
— Ах да! Я забыла…
Они все-таки прибыли на Васильевский вдвоем. Церковь в переулке возле вокзала стояла настороженно. Был Великий пост, и их все равно не обвенчали бы. Но на Васильевском их ждала неожиданность. Берги находились на заводе. Поселок Марьино, выстроенный в знак трехсотлетия династии, был готов, Берги отбыли освящать его.
Просить руки было не у кого. Было решено, что Павел Кордин возвращается завтра же, а летом, когда он будет выпущен из своей Школы Политехничной, они предстанут перед родительским благословением.
Павел Кордин уснул в маленьком номере «Европейской» к утру, измаявшись от своих счастливых мечтаний. Через три, нет, два месяца Юдифь приедет в Австро-Венгрию. А как же Берг? Отдаст он руку своей наследницы инженеру, которому даже не предложил место на своем заводе? Павел Кордин вообразил некоторое смятение хладнокровного, высокомерного господина советника. Забавно! А Наталия Александровна? Должно быть, скажет, что Юдифь еще слишком молода. А может быть, не скажет?
Он проснулся от стука в дверь. Сейчас! Натянул штаны, накинул сюртучок, открыл.
На пороге стоял китаец с деревянным неподвижным лицом и держал в руках волчий малахай.
Павел Кордин не успел удивиться китайцу, потому что китаец удивил его еще больше тем, что назвал по имени.
— Павла Михайловича шибка быстро нада… Хозяйка кушать будем «Астория», — сказал китаец хрипловатым, но приятным голосом.
— Какой хозяин? Какая «Астория»? Что-то ты, братец, напутал?
— Сани садись, «Астория» едем, хозяйна Коршунова ожидай. Евграфа Люкичай.
— Коршунов? Какой Евграф Лукичай?
— Не знай Люкичай — шибка плохо, — сказал китаец, — знай — шибка харашо…
Павлу Кордину стало весело — он знал о чудачествах миллионщика Коршунова. Но зачем понадобился Коршунову он, Павел Кордин?
— Чего же он хочет, твой Лю-ки-чай?
— Разговор… Шибка быстро нада!..
Павел Кордин недоумевал. Он никогда не видел чудаковатого миллионщика — как-то не удавалось посмотреть. И вот — пожалуйста!
Китаец закутал его полостью — обернул как предмет, — сел рядом с кучером, сани понеслись по просыпающемуся синему Невскому проспекту…
Седобородый — из-под бороды медали — сановный швейцар, увидев китайца, поклонился Павлу Кордину:
— Пожалуйте-с…
Мальчик в каскетке открыл тяжелую, окованную металлическими цветами и листьями дверь лифта, впустил, закрыл дверь, повел рычагом важно, будто паровозом управлял. Вез строго, горделиво. На китайца старался не смотреть. Но, выпуская на третьем этаже своих пассажиров, не удержался, спросил китайца полуголосом: