Теперь она смотрела на него удивленно. Она уже привыкла к его неожиданностям, но всякий раз эти неожиданности застигали ее врасплох.
— Евграф Лукич! Кто же, по-вашему, гагары и пингвины?
— А ты будто не зна-а-аешь, — дразнящим тоном протянул Коршунов, — гагары они и есть гагары! Гагарины! Как сказано? Им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни! Гром ударом их пугает! Кого пугает гром ударов? Государственный совет, — выкинул он короткий перст, — Государственный совет, мать моя! Старцы в регалиях! А пингвины? Ты погляди, это же вицмундиры, фраки, только владимирская лента поперек брюха не описана! Да разве мы ленту не домыслим? Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах! А? Отчего не прятать? Не сегодня-завтра гордый буревестник вытолкает их оттедова! Купец, а по-вашему, по-марксическому — капиталист! Вот он — прямой буревестник!
Юлия даже растерялась:
— Евграф Лукич! Бог с вами! Буревестник — это пролетарий…
— Какой еще пролетарий? — осерчал Коршунов. — Чего им его бояться-то, пролетария вашего? Ему полтинник накинь — он и крылья сложил! Буревестник! А полтинник кто даст? Купец даст! Кто заводы ставит? Купец! Кто дороги тянет? Купец! Сидел бы твой пролетарий с Государственным советом да с министерией без сибирской дороги до сего дня, каб не купец!
— Но строил-то пролетарий! — возмутилась Юлия.
— Я строил! — закричал Коршунов. — Я! Я твоего пролетария делаю! Из мужика его делаю! А мужика у меня — непочатый край, вся Россия! Пожелаем — вся Россия в пролетарии пойдет!
Вся Россия — в пролетарии, это она знала наизусть! Милый Евграф Лукич, он даже не подозревает, что исповедует! Марксистские воззрения прогрессиста — как это смешно. Ульянов непременно всплеснул бы сейчас ладошками, закинул бы назад голову и разразился бы стреляющим высоким хохотом! Капитализм ежечасно, ежеминутно создает армию пролетариев — это уже не философия, это — будничное дело, которым занимается не отвлеченный капитализм, а — вот он — определенный ясный милейший Евграф Лукич Коршунов, буржуа, предприниматель, богач, эксплуататор, неугомонный поставщик своих собственных могильщиков!
Юлия хохотала истерично, охватив голову руками. Коршунов опешил:
— Что ты, мать моя, здорова ли?..
— Ну — пожелайте! — вскрикивала Юлия. — Пожелайте!
— Первым делом — сельтерской выпей, — испуганно пробормотал Коршунов.
Юлия глотнула из поднесенного стакана и сказала, отдышавшись:
— Нам с вами по пути, Евграф Лукич! Только поскорее пожелайте всю Россию — в пролетарии…
И тогда Коршунов, убедившись, что она успокоилась, сказала тихо, даже печально:
— Пожелать-то можно…
— Что же мешает? — подзадорила Юлия.
— Государственный совет! Министерия! Власть! — вдруг закричал Коршунов. — Вот они с нами как!
И схватил себя обеими руками за короткую крепкую шею.
— Значит, — впилась в него взглядом Юлия, — долой самодержавие?
Коршунов посмотрел на нее, как на малое дитя:
— Напугала, матушка… Долой самодержавие! Без царя России не жить… А вот самодержавие — действительно… Каб твои пролетарии не мешались, давно бы мы уже это «долой» спроворили… Сказано — только гордый буревестник! Стало быть — купец!
Двадцать восьмого октября тринадцатого года вердиктом присяжных заседателей в Киевском окружном суде был оправдан Бейлис, приказчик кирпичного завода.
Бейлиса арестовали еще в одиннадцатом году, в августе. Дело было так, что весною на Лукьяновне, в пещере, в ста пятидесяти саженях от кирпичного завода, принадлежащего еврейской хирургической больнице, был обнаружен обезображенный сорока пятью ранами труп отрока Андрюши — единственного сыночка Шурки Приходьки-Ющинской. Поначалу власти подумали на саму Шурку и ее сожителя Феодосия Чиркова, взяли их, но потом разобрались, выпустили и прислушались, что говорят люди и что пишут в газетах: убийство-то произошло противу еврейской пасхи!
И в смерти этой был обвинен еврей Бейлис.
Бейлиса заперли в тюрьму, как вдруг, не прошло и месяца, здесь же, в Киеве еврей Богров выстрелил в председателя совета министров Столыпина. Выстрелил в театре на глазах государя. Зачем убил? Кто подослал? И как-то он вошел и вышел спокойно? Разбирались тайно, как и полагается в государственном случае.
Убийцу судили в три счета и поспешно повесили. В газете даже описали, как хотел он перед петлей шепнуть что-то приведенному к виселице казенному раввину. Шепнуть хотел, конечно, по-еврейски. Но не позволили: мало ли чего шепнет…