А дело Бейлиса шло своим путем, как будто кто-то заслонял им темное убийство в оперном театре.
Двадцать пять месяцев шло следствие, и наконец вынесено было обвинение в том, что по предварительному соглашению с другими, не обнаруженными следствием лицами, с обдуманным заранее намереньем, из побуждений религиозного изуверства, для обрядовых целей мещанин местечка Василькова Менахем: Мендель Тевьев Бейлис лишил жизни мальчика Андрея Ющинского тринадцати лет.
Тут все совпадало — и тринадцать лет, в которые Авраам обрезал Агариного сына, и следы каменных ножей, коими обрезание — брис — совершается, и кровь невинных младенцев, потребная для мацы…
Два года дело сие будоражило страну, наполняло газеты, перехлестнуло границу, напомнило о французском Дрейфусе. Даже стали искать название для защитников Бейлиса, подобное дрейфуссарам, бейлиссары, что ли…
Два года день за днем отдаляли Россию от загадочной смерти Петра Аркадьевича Столыпина, не стирая, впрочем, с памяти того, что стрелял в русского преобразователя еврей.
Приехал было сенатор Трусевич расследовать дело об убийстве председателя совета министров, да вдруг, педели через две, отозван был назад в столицу по высочайшему повелению.
Немногие русские люди догадывались: не для того ли раздувают дело приказчика, чтобы подзабылось убийство премьер-министра? Но чем дольше шло следствие, чем больше суетились власти, тем больше и больше русских людей всех сословий, всех состояний понимали: ложь, очередная беда. Разумеется, власть достигла своего: до Столыпина уже мало кому было дело. А было дело до этого щуплого, сорокалетнего кормильца пятерых детишек, сидящего под присмотром полиции в зале окружного суда.
Со временем выяснилось, что парнишку зарезали приятели Верки Чебиряк, бандерши, и что были у Верки с Шуркой свои нелады, и власти напрасно потревожили ученых людей, заставляя их листать перед запуганным приказчиком Тору и Талмуд, выбирая места, по коим можно и отпустить его с Богом и — повесить.
И только знающие люди знали, что за всей этой музыкой стоят Ванька Каин — то есть министр юстиции Щегловитов и ленивый оболтус — то есть министр внутренних дел и шеф жандармов Маклаков.
Гремел проклятьями семени израилеву член Государственной думы Замысловский, ругался присяжный Шмаков, поверенные истицы Шурки Приходько; доказывал государственный интерес товарищ прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты Виппер, прибывший по ордеру министра юстиции, метался из Питера в Киев, из Киева в Питер сам прокурор Чаплинский, и как-то само по себе выходило, что не с истиною заодно государственная власть, нет, а заодно она с бандершей Веркой и с воровкой Шуркой. Жалко было мальчишку по-христиански мамашу и по-по-христиански — не жаль.
Защищал еврея другой Маклаков — родной брат министра внутренних дел, речистый, умный, веселый, злой на слово. И то, что брат пошел на брата, и не простого, а генерала, с жандармами, с тюрьмами, не страшась ни посемейному, ни по-людскому, подчеркнуло догадку: с кем же власть-то в России, Боже Праведный? Почему же как добро, как сострадание, как умность какая, так непременно против власти? Карабчевский, Зарудный, Григорович-Барский, Маклаков — что им до сирого сего еврея, который и заплатить-то не сможет? А ведь встали грудью!
На базарах хлопчики распевали:
Старшина присяжных, губернский секретарь Мельников уже в особой комнате уговаривал присяжных:
— Не слушайте витий: подкуплены всемирными евреями. Даром, что Мендель бедняк — за ним еврейские миллионы на христианской крови.
Присяжные заседатели — два господина из почтово-телеграфной конторы, два мещанина-домовладельца, извозчик с биржи и шестеро крестьян — всего числом одиннадцать— сопели, думали над словами двенадцатого, то есть старшины.
Половые из трактира ходили увальнями, а присмотреться — выправкою урядники. Принесли чай-сахар, подкрепить господ присяжных заседателей. Не полагалось, конечно, никому входить в помещение, в святая святых, ни мухе влететь. Но — с другой стороны — половые вроде бы и не люди. Да и служили бессловесно. Один только, выходя, вздохнул, как бы про себя:
— Одно слово — жиды-с…
Намечалось семь против пяти: виновен, стало быть, еврей. И вдруг крестьянин в новой — по случаю — суконной поддевке встал, перекрестился на пустой угол размашисто, истово:
— Господи! Не могу взять грех на душу! Не виноватый!..