— Но мы ведь и прежде расставались, — сказала Юлия, проникаясь страхом сестры.
— Нет, Ю… Мы не расставались… А теперь — расстаемся… До самой могилы мы не увидим друг друга…
— Ну, о могиле еще рано говорить, — превозмогала страх Юлия. — Летом я к вам приеду…
— Нет, Ю, не приедешь… И мы никогда не вернемся домой…
— Ну, знаешь, это уже — мистика.
— Не сердись, Ю, не сердись… Пожалей меня… Я тебя так люблю…
— И я тебя люблю, глупенькая!
— Люби… Всегда люби… Я не уговариваю тебя ехать с нами, потому что… Потому что — я не знаю почему. Потому что мы должны расстаться, а зачем, я не знаю. Ничего мне не обещай, ничего мне не говори, пожалей меня…
Юлия почувствовала, что сама сейчас зарыдает. Как будто младшая сестра приоткрыла завесу будущего, за которой — холод и мрак.
Завтра Мари с мамой уезжают в Ниццу. Папа проводит их до Парижа, ему нужно в Лондон. У него там дела. А она останется здесь. Как они согласились с тем, что она остается одна? Это нельзя было объяснить. Может быть, Мари задумалась над тем, чего нельзя объяснить? Впрочем, Юлия ведь уже оставалась одна и даже ездила одна за границу. Она — взрослая, самостоятельная дама, черт побери!
— Ю, — шепнула Мари, — ты любишь Павла Михайловича? Люби его… Я хочу, чтобы с тобою был кто-нибудь из наших.
— А он — наш?
— Наш… Он высокий, красивый и умный… Никогда не бросай его, Ю…
— Ну, хорошо. Ты меня расстроила своими слезами.
— Я уже не плачу. Если ты выйдешь замуж за Павла Михайловича — я буду спокойна.
— Ну-с, молодая барыня, — потер ручки Коршунов, — сплетни не слыхала?
— Какие сплетни?
— Так уж весь Питер гудит — не нарадуется… Социал-демократы-то твои, а?
Юлия насторожилась.
— Евграф Лукич, нельзя ли без загадок? Вы можете объяснить толком, что произошло?
— Как не объяснить!.. Приходит к Михал Владимировичу и — прошение на стол — слагаю-де с себя депутатство.
— Кто приходит?
— Малиновский! — объявил Коршунов, как бичом, щелкнул. Щелкнул и — попал! След резко защемил внутри Юлии, она даже закусила губу, мгновенно вспомнив, как от Малиновского пахло вежеталем и кислым молоком.
Коршунов ликовал, он не заметил ее смущения:
— Малиновский! В охранке служил! Родзянко, конечно, заквохтал — как так? А его и след простыл!.. Агент твой социал-демократ! Агент! Вроде Азефа или, скажем, Богрова — сами уж разбирайтесь вроде кого.
Память вспыхивала в Юлии, как в темном синематографе — удивленные, неверящие глаза Крупской, высокий, непререкаемый голос Ульянова, монокль на новогодней вечеринке и — вежеталь с кислым молоком — противная рожа над ее лицом! Негодяй! Прохвост! Владимир Ильич ему верит! (Это — Крупская.) И — побивает господ ученых говорунов! (Это — Ульянов.) А она его — маузером в мягкий живот! Скотина!
И вдруг — совсем иное — печальное лицо — храни тебя Бог, милая племянница… Скажи Старику, что я тебя отослал по неизвестной тебе причине.
Он берег ее от Кобы — она поняла это потом. «Тебе не дадут спать», — сказал он.
Юлия подавила волнение:
— Откуда же у вас такие сведенья?
— А оттуда, мать моя, что Родзянке сам Джунковский сказал — позор, мерзость! В депутатах Государственной думы — тайный агент полиции! Шуму поднимать не надо: стыдно за Россию.
— Что же вы шум-то поднимаете?
— Мой шум — не шум, погоди, что еще в Думе будет! Тут иной вопрос — почему это, как шпик, как филер — так непременно из ваших? И выходит, мать моя, что бунтуете вы на казенные денежки!
Возмущение напрягло Юлию, но вдруг в памяти — смех из комнаты Елизаветы Васильевны. «Если охранке так уж необходимо расколоть русскую социал-демократию — пусть начинает с меньшевиков!» Зиновьев что-то бормотал, но смех был победным, заливистым, должно быть, Ульянов закатывал голову от радости. И голос Малиновского: «Мы их заставим работать на себя». Ах, как он наивен — Евграф Лукич Коршунов вместе со своим распрекрасным жандармом Джунковским и похожим на индюка Родзянкой!
— Глупости! — облегченно выдохнула Юлия. — Сами-то вы понимаете, что говорите?
Коршунов озлился:
— Столыпина кто убил? Вы убили… И как-то интересно убили — на глазах государя императора… Уж не сговорились ли?
— Да бог с вами, Евграф Лукич! Как это мы могли сговориться с царем?! Бог с вами…
— Занятно!.. Малиновский какие речи разводил? В прокламациях своих что пишете — буржуазная власть?
— Неправда! — веселилась Юлия. — Мы пишем — буржуазно-помещичья власть!