Коршунов аж взвизгнул:
— Буржуазно-помещичья?! Да подумали вы, что городите?! Это все равно, что сказать — кошко-собачья власть!
Коршунов навещал Бергов, когда бывал в Питере, посылал цветы Наталии Александровне. Теперь же, когда Берги уехали (весьма легкомысленно, как полагал Евграф Лукич), он почитал себя неназванным опекуном своенравной этой девчонки. У него были основания беспокоиться о ней: приближалась война. Берг поехал в Лондон, к Гармониусу насчет подводных лодок. Коршунов получил срочный заказ на снарядные стаканы. Война с разлюбезной Германией накатывалась неотвратимо.
Кайзер Вильгельм отправился тайно к австрийскому принцу Францу Фердинанду — должно быть, не пиво пить. В Санкт-Петербурге ожидался воинственный президент Французской республики.
Евграф Лукич нервничал: война — вот она, не до разговоров в России, не до партий. Неужели не видно? Неужели даже перед страшным оскалом войны не угомонятся ловцы и ловимые?
Броненосец «Франция» непроницаемо синел на тихой воде. Тяжкий металл корабля сверкал на солнце неярко — тускловато, маслянисто. Невесомый утюжный дымок стелился в безветренном июльском воздухе прозрачным маревом над нагромождением башен, над президентским вымпелом, над повисшим гюйсом.
Императорская яхта «Александрия», белая, как лебедь, ждала гостя в двух кабельтовых, отражаясь целиком в зеркальной петергофской глади, и флаг на гроте ее тоже повис не шевелясь.
Жаркая летняя сонь тревожным затишьем опустилась на Финский залив, придавив воду, отдалив небо. Однако катер отчалил от броненосца шустро, охотно, вздымая сонную волну, как бы пытаясь разбудить. И разбудил — ударили пушки с фортов, будто для того и навалилась тишина, чтобы вздрогнуть вдруг от грома орудий.
Президент республики Раймон Пуанкаре, похожий на тарасконского охотника — но во фраке и с лентой поперек белого брюшка, — взбежал по ковровому трапу императорской яхты легко, расставил ручки, должно быть, от радости свидания с самодержцем всероссийским. И оба, взявшись за руки, всматривались друг в друга, выпытывая счастливыми глазами — лобызаться или погодить?
Вокруг «Александрии» — в лодках, в яхтах, в яликах патриоты нестройно, однако истово пели «Боже, царя храни», будто пытались живыми голосами защитить государя от крамольной медной Марсельезы.
Военная медь и живой глас, как воинственная Франция и миролюбивая Россия, столкнулись над хладной гладью Ботнических вод…
Казаки собственного его величества конвоя в красных черкесках, бородатые до глаз, на высоченных буланых конях дробно гарцевали по торцам Дворцовой набережной, сопровождая экипажи французского президента.
Густая толпа жалась к парапету вдоль Невы (у Зимнего находиться не полагалось), пялилась на кортеж, отделяемая белыми городовыми. Городовые посматривали, чтобы какой-нибудь озорник не выкинул штуку, не соскочил на мостовую с высокого тротуара. Посматривали со страхом в выпученных глазах, приговаривали негромко, по-хорошему: «Осади… Господа… Папрашу… Честью прошу — осади…» И еще протискивались сквозь спины и животы чисто одетые люди с кокардами — трехцветными розетками — в петлицах: «Господа… Господа… Слава союзникам!» И первыми орали «ура!». Толпа подхватывала охотно, от души. Люди эти с трехцветными (белый, синий, красный) кокардами пробивались вровень с президентом, не отставая, а слегка обгоняя экипаж, и бодрили толпу, отчего «ура» это ползло вдоль кавалькады.
Но — за всеми не углядишь — поближе к Троицкому мосту — звонкий гимназический голос закричал:
— Да здравствует республика! Ура!
Толпа подхватила это «ура!». Ближний городовой нутром почуял, кто кричал, обернулся и сразу напал глазами на светлолицего гимназиста:
— Господин, не велено… Честью прошу…
Но тому только того и надо было. Взвизгнул детским злорадством:
— То есть как это — не велено? Мы приветствуем президента Французской республики!
И — задрал едва проклюнувшуюся бороденку, красуясь. Он смотрел на городового победно, мол, близок локоть, а не укусишь! Городовой вздохнул тяжело:
— Господин, вы не умничайте… Не велено…
И вдруг — высокий женский глас:
— Что — не велено? Приветствовать доблестных союзников?!
Городовой обернулся и обомлел. Перед ним, светясь веселым, язвительным гневом, стиснута была толпою молодая прекрасная барышня, сразу видать, из господ, и немалых. Рядом вынырнул с кокардой:
— Сударыня… Попрошу вас…