Это была самая длинная речь сурового управляющего. Коршунов удивленно посмотрел на него. Берг сказал:
— И — присовокупите — конкурента, который не скрывает своих намерений. Этак вы, пожалуй, переманите всех наших рабочих, любезнейший Евграф Лукич! А уж инженеров и — подавно!
Берг говорил весело, дружелюбно, даже несколько снисходительно. Однако снисхождение это никак не звучало обидно.
— А мне — невыгодно, — просто сказал Коршунов.
— То есть как? — не понял Берг.
— Не выгодно-с… Выгоднее брать деревенских… Мужиков. Дешевле-с. А в инженерах — поклонимся Европе. Вот съезжу в Берлин, в Лондон…
— Позволю себе заметить, — осторожно сказал Берг, — иностранные инженеры возбуждают определенное отчуждение русских мастеровых. Вы не находите? Если вы затеваете новое дело, вам, как мне кажется, следует предусмотреть и это…
— Предусмотрел, ваше превосходительство! Брать-то буду русских, даром что Берлин, наших, учащихся (оживился, разговорился вдруг). Я ведь, грешным делом, иной раз так залетаю (махнул рукою). Московские купцы-филантропы театры строят, картины скупают. А я бы, пожалуй, училище соорудил. Академию, что ли, промышленную. Нанял бы немцев, англичан — учить нашего брата. А выучат — с почетом проводим-с и — свои профессоры как раз объявятся!..
Берг рассмеялся:
— Евграф Лукич! Энергия ваша известна, однако вы вторгаетесь в сферу деятельности правительства!
— Ну-к что ж — коли надо. Правительство правительством, а жизнь жизнью, ваше превосходительство.
— Да оставьте вы это свое ваше превосходительство, право, Евграф Лукич!
— Оно — не мое, ваше-с, — сощурился Коршунов.
На неширокой (шага три до края) веранде появилась молодая дама в просторном перевязанном на узкой талии платье. Она держала полураскрытый шелковый зонтик белой до локтя перчаткой. Широкая шляпа тенила ее темные глаза, короткий прямой нос, яркие небольшие губы.
Берг поднялся, заулыбался, даже слегка порозовел радостью. Управляющий и Евграф Лукич встали. Дама вошла смело, как бы мимоходом, привычно подставила Бергу твердую (Евграф Лукич как будто ощутил твердость) щеку, Берг поцеловал бережно, как к кресту приложился. Дама была всего на полголовы ниже его.
— Наташа, — сказал Берг, — представляю тебе и поручаю твоим попечениям одного из самых интересных людей, с кем мне приходилось встречаться… Это (широко отвел руку) — Евграф Лукич Коршунов. Наш сосед и — будущий конкурент.
Евграф Лукич не то чтобы оробел, а как-то смутился. Дама смотрела на него мягко, будто давно ждала случая протянуть ему небольшую руку в перчатке и улыбнуться. Твердые щеки приподнялись, сузили глаза:
— Надеюсь, Евграф Лукич не разорит нас окончательно?
Коршунов шагнул к руке, наклонился, едва подставив под нее свою ладонь. От перчатки пахло тревожно — неуловимой пленительной горчинкой, тайной парижского мускуса.
— Это — Наталия Александровна, — лучился радостью Берг.
Евграф Лукич выпрямился (был с хозяйкою одного роста), пробормотал несуразно:
— Почитаю за честь, ваше превосходительство…
Две девочки лет пяти-шести, должно быть, погодки, бегали по лужайке перед верандою. Обе они были в белых кисейных платьицах. Розовые панталончики с бантиками опускались из платьиц ниже коленок на розовые же чулочки. Евграф Лукич умилился. Неожиданно девочки заспорили. Старшенькая тряхнула белым бантом на черных волосах, притопнула красным башмачком:
— Вузэт фоль, ма сёр!
Младшая (была посветлее и — тоже с бантом) дразня закивала головкой в стороны, запрыгала на одной ножке:
— Мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву, мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву, мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву!..
— Юдифь, Мари, — негромко, но строго сказала девочкам Наталия Александровна и улыбнулась Коршунову: — Евграф Лукич, вы сегодня обедаете с нами, не так ли?
Евграф Лукич развел короткими руками, преодолел смущение, улыбнулся ясно:
— Так уж как прикажете, ваше превосходительство…
— Да оставьте вы это превосходительство! — повторил Берг.
— И это — как прикажете, — вовсе осмелел Коршунов.
Наталия Александровна спросила сурового управляющего:
— Надеюсь, ваш сын прибыл на вакации здоровым?
— Благодарю вас, — привстал управляющий, а Евграф Лукич поразился, как изменилось лицо старика — помолодело, повеселело, будто ожило из камня. Должно быть, сын Павел был главным, а может быть, и единственным достоянием старика Кордина…