Анюта шла бездумно, держась не ногами, а какой-то неведомой силой, и сила эта сама по себе распоряжалась, велела плакать одними глазами, замирать сердцем и петь слова, которые прежде и не попадались на язык. Но неведомая сила внушала ей эти слова, и она тянула их самозабвенно. Она плыла среди незнакомых людей, разных, всяких, и, не думая ни о чем, чувствовала свою причастность к каждому из этих простых баб, безусых гимназистов, чистых барышень, усатых мастеровых, господ в дорогих костюмах, посадских и мужиков.
Неподалеку от почтамта само по себе, ниоткуда не взявшись, разнеслось по толпе — государь!
Слово это вмиг вернуло понятие. Толпа бросила петь, надышала, затеснилась и, увлекаемая все той же неведомой силой, хлынула сама на себя, сама себя подгоняя, сама себя задерживая, сама себя стискивая до потери дыхания.
Она хлынула, будто заранее знала куда, будто спасаясь сама от себя, от своей смертельной тесноты — направо, в арку Главного штаба.
Там, за аркой, широко, просторно, безлюдно, как-то даже удивительно по нынешней тесноте, разлеглась чистая Дворцовая площадь, обозначенная единым молчаливым столпом с ангелом, перед далекими хоромами Зимнего дворца. И была эта арка как тесная дверь в Небесное царствие, дверь, за которой ждет простор и покой и блаженство всякого, кто протиснется.
Толпа уже не плыла, не пела, она втискивалась в тесную арку и разливалась, разливалась бегом, выхукивая освободившимся дыханием «ура!».
Площадь была непомерна, бесконечна. Толпа лилась и лилась, а площадь разжижала ее, пригашала ее дыхание, ее клики.
Там, за цоколем столпа — еще далеко от глаз, на огороженном выступе между двойных белых колонн — находился плохо различимый небольшой человек — Царь Всея Великия и Малыя и Белыя Руси.
Добегавшие до хором люди стали половиниться — падать на колени. Нагоняющие упирались в спины и подрубленно падали же.
Анюта рухнула возле цоколя и, уже не надеясь разглядеть сквозь слезы небольшого человека, крестилась, широко, вольготно, набирая воздуха открытым ртом…
Столыпинский июльский закон десятого года, учредивший удостоверительные акты о подворном владении, набирал силу исподволь.
Упершаяся было община распадалась стремительно. После убийства Столыпина прошло всего три лета, всего один севооборот, но слава Столыпина-вешателя рассеивалась, уступая место памяти о государственном муже, ведавшем наперед пользу отечества и, как теперь стали говорить, сложившем главу свою ради этой пользы.
Особенно сильно расшаталась община в западных, центральных, черноземных краях, в промышленных губерниях. Мечта Столыпина о хозяине — основе государства сбывалась по месяцам, по неделям. К четырнадцатому году тридцать шесть крестьянских дворов из каждой сотни оставили общину, образуя новый мощный, многочисленный класс владельцев земли, или, как теперь стали научно говорить, — производителей сельского продукта.
Россия входила в новую стать богатства, обретала свежий резерв рабочих рук, она ощутила новый толчок промышленного предпринимательства на непочатых своих просторах.
Собственность выращивала хлеб и на камне. Летом четырнадцатого года хлеб этот шел в трубку, наливаясь колосом.
Деревня вытесняла из себя лишний народ. Народ этот, не ведавший веками пользы от земли, которой принадлежал как тягло, ожесточился против своего же брата мужика, сумевшего пробраться в достаток, разжиться, разоряя соседей страшно, беспощадно.
С жестокой обидой входила развороченная община в четырнадцатый год, не зная, не ведая, чем тот год обернется к жнивью.
Началась мобилизация.
Бездольный русский мужик, перекрестив супругу и детишек, пошел воевать за Веру, ибо Бог не попустит кривды, за Царя, ибо Государь не допустит разорения, и за Отечество, ибо иного нет, а в сем, придет времечко, сочтемся и со скоробогатеем.
Марков Второй кричал в Думе еще весной перед войною:
— Худой мир с самодержавной Германией лучше объятий с парламентской Францией! Демократия чужда России!
Мира с Германией требовала черная сотня, марковцы.
Привыкшие к безопасному изгнанию в демократических краях социал-демократы потребовали большего — буде начнется война — прямого поражения русской армии.
Интернациональное единство социалистов распалось вмиг. Идея вселенского единения пролетариев всех стран сгинула как не бывала. Немецкий социалист Август Бебель и французский социалист Жорж Жорес оказались но разным сторонам бруствера.