Благовест, время от времени слетавший с колоколен, был легок, легок и невесом, будто возникал от ангельского прикосновения к священной меди. Благовест этот вплывал не в уши — в сердце, и люди размашисто осеняли себя крестным знамением, честно обращали лица к синему небу, налагая персты на чело и смиренно кланялись, перенося руку на живот и на плечи.
Евграф Лукич останавливался, крестился со всеми, чувствуя сладкую слезу облегчения.
Курсистки, гимназисты, студенты, приказчики, мастеровые, охотнорядские увальни, замоскворецкие старухи, подмосковные мужики, замшелые бородачи…
Лобное место островом, ладьею, на которой вместо парусов — хоругви со Спасом, возвышалось над темной колыхающейся толпой, которая двигалась то к Василию Блаженному, то назад, к Иверской, то к торговым рядам, то к Кремлевской стене.
А с колоколен плыл и плыл благовест…
В самом Кремле было теснее.
Плечи, спины, животы прижимались плотно, люди крестились мелко, не отводя локтей в тесноте.
И вдруг ударил Иван Великий, гулко, победно. Толпа отозвалась судорогой, вздохом, рокотом, сжалась до потери дыхания и выдыхнула «ура!». А Иван Великий, будто набравшись громовой неземной силы, гудел тревожным гулом, взбадривая колокола-подголоски и уже не благовест, а бранный набат взрывал душу, морозил кожу на обнаженных головах, звал к бесстрашию, к восторгу, к слезам. Стиснуто закричали бабы, закликали, заголосили, давимые беспощадным сжатием.
«Неужто — Ходынка? — сверкнуло в Евграфе Лукиче. — Сохрани, Господи, сохрани, не лишай разума…»
Толпа молилась сдавленным плачем, ревела, превозмогая колокольный набат, а Евграф Лукич молил Бога всей глубиною встревоженной души, молил, как никогда в жизни: «Не дай Ходынки, Боже Праведный! Не дай того, чем поразил начало пасмурного сего царствования… Не дай, Господи!..»
Молитва была услышана, толпа будто поредела, дала дышать, слышать, видеть.
— Вот та революция, которую нам предсказывали в Берлине!
Евграф Лукич обернулся. Среди простых московских лиц, залитых ясными слезами, увидел он холодное барское лицо над расшитым мундирным воротом. Глаза генерала сверкали, в складке под веками искрились на солнце капли.
Генерал узнал Коршунова:
— Зачем вы в толпе, Евграф Лукич?.. Скромность ваша известна, однако…
— Да и вы-с скромны, ваше превосходительство.
— Пойдемте, пойдемте…
Человек нерусского вида, тот, которому генерал только что сказал про революцию, поклонился Евграфу Лукичу, и — чудо! — оказалось место, где кланяться.
— Наш крупнейший промышленник, — пояснил ему генерал…
— Мы переживаем исторический момент, — чисто проговорил по-русски этот человек, — историческое будущее подготовляется именно здесь и именно в эту минуту…
Коршунов застеснялся складных слов… Слова эти как бы вмиг остудили сердце, просушили слезы…
— Точно так, — подтвердил Евграф Лукич и пошел за генералом сквозь почтительно расступающуюся толпу.
Они пробирались к Большому дворцу, и чем ближе, тем свободнее было пробираться. Евграф Лукич узнавал Рябушинских, Коноваловых, гласных Московской думы, губернаторских чиновников, артистов, адвокатов. Евграф Лукич прищурился прикидкою: не было здесь чинов ниже четвертого-пятого класса. И суетная, никак не торжественная мысль посетила Евграфа Лукича: как это народ чует — брюхом, боками, спинами — кого пропускать, перед кем расступаться? Чует по духу, чует истово, даже горделиво.
Толпа пропускала сквозь себя, процеживала сквозь частое сито частицу самой себя, покорно освященную молчаливым согласием. Малую толику, предназначенную благодарным послушанием предстать перед государем от имени всего народа…
Евграф Лукич стоял в Георгиевской зале, отгороженный спинами, эполетами, плечами, не пытаясь пробраться сквозь них, и только по благоговейному гулу и по приличной внезапной тишине понимал, что происходит в центре. С неожиданным трепетом, похожим на тот, который пережил он на площади, когда ударил набат, Евграф Лукич услышал негромкий, но твердый голос императора:
— По обычаю наших предков, мы пришли искать в Москве поддержки своим нравственным силам в молитве перед святынями Кремля…
Царь говорил ровно, чисто, в зале старались не дышать — это Евграф Лукич чувствовал по себе: истовая слеза мешала дыханию, он сглотнул, ища облегчения.
— Прекрасный порыв охватил всю Россию, без различия племен и национальностей… Отсюда, из сердца русской земли, мы посылаем нашим храбрым войскам и нашим доблестным союзникам горячее наше приветствие. С нами Бог!..