Евграфу Лукичу казалось, что государь и сам искал облегчения душе своей и нашел его в краткости речи. И едва он сказал — выдохом вырвалось ура, но ура это было не солдатское, складное и совместное, как на параде, а — неумелое, какое пришлось, несоразмеренное, ни громкое, ни тихое, а истинно ровно такое, чтоб облегчить душу. Евграф Лукич и сам вскрикнул ура и удивился, что вскрикнул тише, чем хотел.
Спины, плечи, эполеты заколыхались и потянулись через Владимирскую залу по священным сеням на Красное крыльцо, и оттуда, уже снаружи, донесся до Евграфа Лукича радостный, отчаянный, неуемный рев народа.
Евграф Лукич ступил на крыльцо. Он двигался общим ходом, не смея ни отстать, ни упредить. Там, впереди, шел император, шел приложиться к кресту царя Михаила. А за ним плыл сонм лучших людей государства, и Евграф Лукич верил, что причислен к сонму сему, и сердце его рвалось счастием готовности.
В четырехугольном Успенском соборе перед золотым — во всю высоту — иконостасом, в желтом радужном трепете свечей, в расплавленном злате храма, в драгоценном мерцании, служили три митрополита и двенадцать архиепископов. Облачения их сверкали не земным богатством бесценных самоцветов, а как сокровища, явившиеся вдруг из недоступных сфер, где ангелы, архангелы и начала, где силы господства и власти, где серафимы, херувимы и престоли. Над смиренным причтом архиереев, архимандритов, игуменов, у левого амвона певчие в одеждах времен царя Ивана неземными голосами просветляли душу, очищали разум, томили истиной.
Там, впереди, молился государь с августейшим семейством. Царица и четыре царевны стояли согбенно, покорно. А на руках здоровенного матроса притих царевич. Матрос торчал несуразно, бездуховно, как идол среди ангелов, чернобородый, на татарский манер. Но не он терзал просветленную душу Евграфа Лукича. А терзал ее Божьим попреком этот болезненный отрок, будто в нем, в безгрешном дитяти, не виноватом ни в чем, теплилась какая-то грозная расплата за какой-то необъятный грех.
Евграф Лукич слушал о даровании победы, смотрел на сникшее дитя, и сердце его рвалось угрюмым, беспощадным, необъяснимым предчувствием…
А восьмого августа явился России знак беды: затмение Солнца.
Конечно, природная эта страсть была предсказана в календарях, объяснена доподлинно учеными людьми. Однако грянула она, как Божье предостережение. В иное время кто бы слово сказал?
Но в этот час, в самом начале войны, да еще в пятницу, да еще на Успенский пост, да еще, говорили, темнее всего было как раз над южным театром военных действий, который уж будто оттеснял австрияков и мадьяр, — предостережение Господне воспринято было весьма и весьма тревожно.
Павел Кордин не выходил из токарного третьи сутки — тут же и дремал на ящике с ветошью.
Трансмиссионные валы шлепали пасами, и каждый шлепок был похож на звук разрыва. Токари стачивали стружку с шестидюймовых стаканов, небритые, мрачные, будто вскочили не отоспавшись, спохватились и — сразу — к резцам. Стружка тяжелая, вороненая завивалась рваными спиралями, заваливала торцовый пол цеха, торчала из ящиков.
На тяжелой ручной тележке по малым рельсам катили в цех заготовки из литейного, из разливки.
В цех вошел новенький подпоручик, приемщик Главного артиллерийского управления.
Павел Кордин узнал в подпоручике тамбовского помещика товарища Мишеля, однако виду не подал, ждал.
Но ждать пришлось недолго.
Приемщик артиллерийского управления товарищ Мишель бросился к нему, едва увидел:
— Вы здесь, коллега! Боже мой! Вы — здесь…
— А где же мне быть? — улыбнулся Павел.
— Да-да-да… Разумеется… Как вы тогда были правы!
— Рад вас видеть, Михаил Александрович (Кордин одобрительно осмотрел его новую гимнастерку, чистенькие погоны), позвольте спросить — довелось ли вам встретиться с Плехановым?
— К черту! — вдруг закричал товарищ Мишель. — К черту! Мы расстались с братом еще в Вене!.. А где актер? Ну да — конечно, он теперь — враг… Он теперь — там… Может быть, и он повинен в этой страшной развязке…
— Не думаю, — улыбался Павел Кордин, — Адамский ведь — поляк, славянин.
— Оставьте, мой друг! Поляки ненадежны! Они готовы служить цезарю, кайзеру, но только — не царю!
Подпоручик товарищ Мишель, несмотря на свою новенькую гимнастерку, кавалерийские галифе и вычищенные, как маслины, сапоги, остался все-таки все тем же нервным издерганным юношей, каким был два года назад, когда, обуреваемый высоким долгом революционера, ринулся вместе со своим братом товарищем Вольдемаром в Европу искать великого Плеханова.