— Я высоко ценю вашу увлеченность процессом изготовления шестидюймовых снарядов, — медленно сказал подпоручик, как чужому.
— Вы оказываете мне честь, — учтиво ответил Павел Кордин, чувствуя, как трудно товарищу Мишелю быть официальным и как ему хочется говорить о чем угодно, только не о снарядах, принимать которые он, собственно, прибыл на завод. Товарищ Мишель был снедаем желанием рисовать всеобщую картину битвы, воображать ее перспективы и искать в истории предсказания ошибок и промахов великого князя и его генералов.
— А Артамонов! — вскричал подпоручик. — Хорош! Как он мог оголить левый фланг! (И снова потянулся к уху Павла Кордина.) Молодые офицеры Главного артиллерийского управления убеждены: Ренненкампф — изменник!
Павел Кордин усмехнулся:
— Вы докладывали об этом генералу Кузьмину-Караваеву?
— Шутить изволите? — мрачно спросил товарищ Мишель. — Напрасно. Разве вы не знаете, что генерал Сухомлинов принадлежит к немецкой партии?
— Мало ли кто к какой партии принадлежит? — насторожился Павел Кордин. — Мы ведь с вами — социал-демократы, и это не мешает нам…
— Оставьте наши юношеские увлечения! — торопливо перебил подпоручик. — Как вы можете сравнивать! Мы листали Маркса и увлекались Плехановым! А госпожа Сухомлинова — распутника! Вы знаете, о чем говорят в управлении? О том, что война пошла плохо из-за того, что в Питере не было этого проклятого Распутина!
— Кто же это так говорит?
Подпоручик не ответил. Он присел на скамеечку (доска на двух стоящих стаканах, шкворни вбиты с краев в запальные отверстия, чтоб доска не сползала), отстегнул левый кармашек гимнастерки и потащил из него серебряный портсигар. Портсигары теперь носили в левом кармашке, как бы оберегая сердце. Павел Кордин и сам теперь совал свое курево в левую пазуху блузы, хотя до пуль отсюда было далековато…
В тяжелом портсигаре подпоручика оказалась книжечка рисовой бумаги и крупно резанный филич.
— Не хотите ли «Иру»? — спросил Павел Кордин.
— Откуда у вас «Ира»? — недовольно спросил подпоручик. — Впрочем, ясно — тыл…
— Курите, — дружелюбно протянул свой золоченый портсигар Павел Кордин.
Товарищ Мишель взял толстую папиросу, понюхал ее и вдруг сказал:
— При Танненберге, в сорока верстах от Сольдау, король Владислав Пятый разбил тевтонов… В одна тысяча четыреста десятом, году… Теперь тевтоны взяли реванш над славянами… Вот она — судьба… Ровно пятьсот четыре года…
Товарищ Мишель раскуривал папиросу от тяжелой бензиновой зажигалки в виде снаряда. Зажигалка была светлой латуни с красномедным изящным направляющим пояском. Павел Кордин смотрел на товарища Мишеля, соображая, как увязать давнюю победу польского короля, который, как ему помнилось, был не Владиславом, с нынешним чувством товарища Мишеля к полякам. И почему пятьсот четыре года — такой уж ровный срок.
— Будет вам, — сказал он примирительно и сам взял папиросу. — Я не думаю, что Самсонов разбит в отместку за польского короля…
— Извините, — сухо возразил подпоручик и выпустил дым вниз, к сапогам, — история славянства вам не близка… Я не смею вас упрекать этим — Боже упаси…
— Будет вам, — повторил Павел Кордин, — а если и упрекнете — что это изменит? Мне кажется, Михаил Александрович, вы ищете в истории каламбуров. Меня они не занимают. Меня занимает другое — сорок два стакана из ста некондиционны. А у этих самых тевтонов — всего одиннадцать. Вот вам и весь польский король…
— Но Владислав победил! — вскочил подпоручик.
— Топорами! — спокойно сказал Павел Кордин. — Топорами и мы победим, если навалимся впятером на одного…
— Значит, вы верите в победу?
Павел Кордин вздохнул:
— Как инженер, я могу лишь свидетельствовать, что изготовить топор значительно легче, чем снаряд…
Грузный, как слон, Родзянко сидел в кресле мешком, необъятные полы расстегнутого сюртука его довисали до паркета. Он дышал не быстро, по-бычьи, и маленькие глаза председателя Государственной думы зло налились краснотою. Глядел он на Коршунова исподлобья, будто в этом шустром непоседливом купце и была причина горестного неудовольствия.
Небольшой кругленький Коршунов не робел взгляда, улыбался, и улыбочка эта добавляла Родзянке желчи.
— Позор! — пророкотал Родзянко. — Стыдно за Россию!
— Эка спохватились! — повернулся на каблучках Коршунов. — Сколько сапог-то просит великий князь?
Родзянко обмяк, вздохнул, сказал негромко: