— Четыре миллиона пар…
— Всего-то? — рассмеялся Коршунов. — Ну, а коли дадим ему сапоги — побьет Вильгельма?
Родзянко не ответил, молчал, думал. Коршунов ждал с улыбкой.
— Да-да, — закивал большущей головой Родзянко, — война как снег на голову…
— Удивили, — раскинул ручками Коршунов. — У нас война всегда как снег на голову. Пора бы привыкнуть… И японская как снег на голову (махнул рукой), и турецкая (тоже махнул), и крымская… От самого Гостомысла — и все как снег на голову… Ладно вам думать! Триста тысяч пар поставлю на алтарь отечества, а в остальных— не виноват… К январю поставлю… Что же вам Маклаков-то произнес, Михаил Владимыч?
Родзянко нахмурился:
— Я ему показал письменное заявление великого князя и изложил обстоятельства дела… Я сказал, что промышленники соберутся на съезд…
— Собраться недолго…
Родзянко выпрямился, положил руки на немалый живот, пальцы в пальцы, и зычно, заставляя звенеть хрустальный стаканчик, возвестил:
— Он отказал. Это, говорит, будет нежелательной (Михаил Владимирович подчеркивал желчью слова господина министра внутренних дел) и всенародной демонстрацией в том направлении, что в снабжении армии существуют непорядки…
— Экий дурак, прости господи! — всплеснул руками Коршунов. — А то так не видать непорядков! — Коршунов вздохнул, помолчал и вдруг рассмеялся:
— Ай да мы! Не живем — срам в лапоть прячем! И никак не приноровимся — то ли лапоть мал, то ли срам велик! А? Михаил Владимирович?
Родзянко не позволял неприличностей, но Коршуновские терпел, делая вид, что не слышит.
— Стыдно за Россию, — обхватил руками голову Родзянко, — армия без сапог…
— Да откуда ей быть в сапогах-то! — протянул Коршунов и лукаво добавил: — Надо к государю!
— К государю?! — прогремел Родзянко и восстал на кресла. — А вы знаете, милейший Евграф Лукич, что еще изволил сказать мне господин министр внутренних дел?
— Да уж сказал, — повернулся к окну Коршунов.
Родзянко приблизился, проговорил тихо:
— Министр заявил, что не хочет давать разрешения, так как под видом поставки сапог промышленники начнут делать революцию…
Коршунов повернулся, едва не зацепив Родзянку. Сунул руки в карманы, задрал голову и глянул на председателя— воробышком на индюка:
— Ну-к што ж… А неплохо бы, Михал Владимыч!
Родзянко поднял брови, затряс седоватым клинышком бороденки, заревел до звона стекол:
— Милостивый государь! Я — подданный своего императора!
— Да бог с ним, с императором! — весело, вовсе в разлад родзянкинскому реву пропел Коршунов и вынул руки из брюк. — Бог с ним! Но Маклакову вы, чай, не подданный? Доколе Россией прохвосты править будут, вот вы что мне скажите! Доколе купец в просителях ходить будет? Долой их к чертовой матери, вот они мне где!
Коршунов полоснул себя ладонью по короткой шее. Родзянко, выкатив маленькие глазки, отступил от него:
— Что вы такое говорите, Евграф Лукич?..
— Дело я говорю, — наступал Коршунов, краснея и добавляя звона в тонкий свой голос, — войну эту просрем, господин председатель Государственной думы! Как японскую просрали! А почему? А потому, что в правительстве барин сидит, как в вотчине, а купец при нем в оброчных мужиках доселе ходит! Что — не так?
Родзянко опустился в кресло, вытащил платок, утерся, пробормотал львиным бормотанием:
— Не ко времени разговор этот затеяли, Евграф Лукич, не ко времени… Война… Отечество в опасности…
— Отечество? — наклонился к нему Коршунов. — Вона — отечество! Пол земного шара! Весь лес мира, весь хлеб! И чего? Нитку железную проволокли, слава тебе господи, до Владивостока! Мерси!
Евграф Лукич не волок нитку до Владивостока — волокли другие. Но всякое дело с размахом и риском, сделанное без него, саднило ревностью, великим нетерпением — когда же мой черед города ставить, землю всколыхивать? Неуемная, ненасытная душа была у Евграфа Коршунова.
— Чем немец-то лучше меня? — выпрямился Евграф Лукич. — Что же мне — американство не под силу?!
— Под силу, под силу, — отмахнулся Родзянко.
— Нет, — возразил Коршунов, — не под силу! Барин надо мною сидит! Чего изволите от меня требует! Не ровен час — сечь на конюшню — велит! А я — купец! Промышленник! Капиталист! Вокруг меня семьдесят тысяч человек кормится! Мастеровые! Самый навар человеческий! Пролетарий всех стран! Машину знают! Металл! Электричество!.. Эка невидаль — четыре миллиона пар сапог!.. Да дайте нам, купцам, десять лет своим умом пожить— будет такая Россия — никакому американцу не снилась! А царь — Бог с ним! Пущай себе. Царь купцу не помеха…