Девятый год
Павел Кордин был интеллигентным юношей из провинции. Противостояние самодержавию — явное или тайное, смелое или опасливое, сладостное или желчное — но непременное — сопутствовало ему с пеленок.
Земельный закон шестого года выбил Павла Кордина из колеи. Прошение в Московское высшее техническое училище было отложено. Павлу Кордину стало не до экзаменов. Он занялся крестьянской долей. Отец смотрел на его увлечение сквозь пальцы, допуская, что один год может быть и пропущен. Старый Кордин видел пользу во всяком занятии.
Начитавшись за зиму уже знакомых Герцена, Ницше, Чернышевского, Михайловского и очень модных Бельтова, Штирнера, Маркса, раскопав даже старенькую немецкую книжицу барона Гекстхаузена — Павел Кордин вдруг увидел, что яростная схватка вокруг русского социализма сводится к простым и очевидным разговорам отца, когда он обвинял самодержавие в искусственном торможении промышленного развития России:
— Община уничтожила желание и способность интенсивного выгодного труда. Нужно отдать землю в собственность. Способные крестьяне разбогатеют, неспособные продадут им землю и придут к заводским воротам. Некоторые литераторы полагают общину основой социализма. Не думаю. Это прежде всего основы безотвественности и безразличия к своей судьбе. Тому, кто не знает своей собственности, не жалко разрушать чужую. Он работает из-под палки. Его нетрудно эксплуатировать, но еще легче вовлечь в мятеж. А между тем промышленность ждет рабочих рук…
Так говорил отец, старый русский инженер, и Павел Кордин верил ему.
В девятьсот седьмом году Павел Кордин выдержал экзамены в Московское высшее техническое училище.
Пятый год еще гремел в памяти, однако уже исподволь расползалось по умам утешающее, поначалу постыдно, но мало-помалу набирающее резон размышление: а надо ли было браться за оружие?
Училище остывало как хорошо нагретая подковка, так и не попавшая под кузнечный пресс. Павлу Кордину казалось, что он с порога, с первой аудитории очутится в политике — не в полубезопасной, гимназической — а в настоящей, освещенной циркулярами министерства внутренних дел, шашками казаков и пулями лейб-гвардии Семеновского полка. Ему казалось, что он будет пожимать руки, которые вот так же запросто, по-товарищески сжимали руки тех, кто сейчас томился за решетками, отбывал каторгу, тосковал в ссылке.
Но он опоздал.
Семеновцы расстреляли не просто Пресню. Они расстреляли веру в победу над самодержавием, надежду на самосознание рабочего класса и любовь к покладистому и социально-здоровому русскому мужику, прирожденному социалисту.
Русский интеллигент, кряхтя и отфыркиваясь, выбирался из-под обломков революционного марксизма. Он сжигал все, чему поклонялся, и искал, чему поклоняться, — тому ли, что сжигал, или чему-нибудь еще. Вчерашний день казался суетою сует. Политическая экономия со своей постылой прибавочной стоимостью провалилась в тартарары. Истина оказалась не в баррикадах, она очутилась в вине, в стихах, в Боге, в предчувствии конца света.
Самодержавие наступало, не встречая сопротивления. Противостояние таяло.
Павла Кордина ужасало сходство своих представлений об общине с представлениями самого Столыпина. Ему хотелось, чтобы Столыпин подал в отставку, сделался частным лицом, чтобы он, Павел Кордин, сходился с частным лицом, а не с премьер-министром и (тем более ужасно!) министром внутренних дел.
Первым, кому доверился Павел Кордин, был студент-технолог Вадим Бушин. Серые глаза Бушина сверкали смелым обаянием. Он был бесстрашен. Его называли Бакуниным за трубный голос и дерзкие речи. Он требовал убийства Столыпина.
— Я понимаю тебя, — сказал он Павлу Кордину, — ты принимаешь земельную программу этой скотины из конспиративных соображений. Сейчас все бросились лизать полицейские сапоги. Все читают бессмысленные стишки, все бегут к Толстому хлебать пустые щи. Все заметались. Струве, как козел, отпрыгнул от марксизма. Плеханов полез в ренегаты. Революцию продали и предали! Я тебя понимаю! Нужно быть осторожным. Отсюда Твоя мнимая солидарность с этим душегубом!
— Ты меня не понял, — сказал Павел Кордин, — я пытаюсь изучать крестьянский вопрос… Я полагаю, что община…
— На кой ляд тебе эта община?! — загремел Бушин. — Их надо стрелять! Вешать на фонарях! Как они стреляют и вешают народ!
Бушин притащил к нему на Басманную тяжелый саквояж.
— Что это? — спросил Павел Кордин.