— Со-неч-ка! — простонал Суровцев и, не владея собой, холодный, с мороза в шинели, закутанный башлыком, из-под которого по плечам высовывались золотые погоны, обнял ее.
Они стояли в прихожей молча. Сонечка иногда поднимала голову, смотрела в лицо и снова прижималась щекою к сукну, к холодной пуговице, которая заметно теплела.
— К-ха, — услышали они оба и пришли в себя, ощути действительность.
Статский советник Лев Ильич Малышев стоял в открытой двери своего кабинета — сероусый, с черными бровями и досадной лысиной, никак не идущей ни к усам, ни к бровям.
— Папа! — вскрикнула Сонечка и бросилась к нему.
Лев Ильич похлопал дочку по спине (по пушистому меху горжетки) и крикнул:
— Мавра!
Мавра выскочила вмиг — костистая, длиннорукая, в куцем передничке, всплеснула руками:
— Ой, батюшки! Сергей Михайлович, красавец наш, бравый офицер, а я-то! Ай, негодница!
И — распутывать башлык, расстегивать шинель, как раздевают малышей.
— Ну, — отстранил Сонечку статский советник, — вырвался на поле брани?
Сергей Суровцев, раздетый Маврой, щелкнул шпорами, кивнул, ткнувшись подбородком в горло, объявил:
— Поручик Суровцев, к вашим услугам.
— Ну, красавец, — любовался Лев Ильич, — ну хорош! Ну, шельмец!
И развел руки — челомкаться.
— Софья! Мавра! Ах ты, Боже мой! Что же мы стоим? Мавра! Водочки нам с господином поручиком! Пожалуйте в кабинет, ваше благородие! Ну — вылитый ты Михаил! Ах, не дожил… Софья! Вылитый полковник Суровцев! А! (Махнул рукой.) Откуда тебе знать! Мавра! Где барыня?
— Барыня с утра…
— Да знаю я, знаю! Софья! Ступай к себе!
— Папа, я не хочу к себе. Я хочу — с вами.
— С нами… Что же ты — водку с нами трескать станешь? Видел, Сергей Михайлович? Молодые барышни, а? С утра — водку! Вот времена пошли! Куда же тебя назначили?
Святки кончились, можно было браковенчаться.
Они были посватаны с детства, с семейных шуток. Сергею казалось — он помнит Сонечку новорожденную, на крестинах. Лев Ильич поддерживал эту выдумку, потому что любил Сережку. Сережка не был на крестинах: в те дни он болел скарлатиной — еле выходили…
Суровцевы были военными из рода в род, со времен царя Петра Великого.
На японской войне маменька Сергея, Евдокия Филипповна, находилась при супруге своем, полковнике Михаиле Ивановиче. Мальчика они оставили под присмотром Малышевых. Он воспитывался в кадетском корпусе на Васильевском острове.
Сонечке Малышевой исполнилось девять лет, а Сергею четырнадцать, когда Евдокия Филипповна перевезла через всю империю скорбный груз — гроб полковника Суровцева, убитого в деле под Порт-Артуром. Гроб был запаян. Сонечка никак не могла вообразить, что там, в черном длинном ящике — дядя Миша. Она боялась ящика и прижималась к Сереже, который стоял каменно, вытянуто и гладил ее по голове.
С того дня, с десятого января пятого года, никто уже не подшучивал над ними «жених и невеста», потому что девочка обнимала отрока, как взрослая женщина, ищущая защиты от беды только в нем и больше ни в ком.
И вот счастье — повенчать перед позициями, благословить на любовь и совет.
Маменька, Евдокия Филипповна, благословляя, сказала зардевшейся Сонечке:
— Мальчика роди… Мальчика… Суровцевым мальчик нужен… Чтоб служить… Родишь — вот эти сережки тебе отдам… Они — стародавние…
Свадьба была веселая и тревожная. Лев Ильич прослезился спьяну; теща, Елена Петровна, смеялась, утирая мужу счастливые слезы…
— Ждем с победою новобрачного! К семейному очагу!
Маменька поднесла Сергею в добрый путь только что отпечатанную новую Библию и написала на первой странице: «Не умрешь, но духом оживешь. От мамы».
Арест большевистских депутатов Думы, ссылка их в Сибирь насторожили Евграфа Лукича. Разумеется, если девчонка вздумает социал-демократствовать и будет схвачена — Евграф Лукич уж как-нибудь вызволит ее. Однако, полагал он, спокойнее было бы не допускать до крайности, занять делом важным, нешуточным, ответственным.
Евграф Лукич не мог уразуметь социал-демократской истины: сначала-де свалить власть, а потом уже заниматься житейскими делами. По Юдифи выходило, что пахать-сеять тщетно, покуда над всем — самодержавие. Детский забавный вздор этот удручал Коршунова: уж больно был заманчив для российского бездельника. Вздор сей осенял благословением громогласное российское ленивство, вековую веру в чудеса.
Дух народный, восставший на тевтона, был, по разумению Евграфа Лукича, делом важным, по крайней мере в начале войны, когда обнаружилось, что — ни сапог, ни снарядов на святой Руси. Дух сей, раздуваемый патриотским кликушеством, надо было бы поддерживать. Был он все той же верою в чудо. Хотел верить русский человек в казачью пику, на которую славный Кузьма Крючков принимал дюжину австрияков за раз. Дух, отделенный от естества, от сути бытия, от истинной жизни, увлекал не одни ребячьи головы простых людей, увлекал он людей опытных, дельных, увлекал он и самого Евграфа Лукича.