Дух народный был силою великою именно потому, что был бездумен. Но когда потекут в тыл калеки, когда пропадут на поле брани безвестные герои, когда вломится смерть — дух иссякнет. Это Евграф Лукич чувствовал нутром. И что тогда? Вера в чудо неизбывна в русском человеке. И как знать, не кинется ли он куда полегче — за социал-демократами, звавшими в Думе к поражению России?
Вся российская социал-демократия сосредоточилась для Коршунова на девчонке. Занять бы социал-демократию истинным делом, отвадить от крикливого безделья, ткнуть воспаленные вздором глаза не в чудо, а в суть жизни.
Давняя ревность Евграфа Лукича к железным дорогам, в которые никак не удавалось ему вломиться, нашла вдруг свое выражение: купил девчонке санитарный поезд.
Поезд этот (девять вагонов) удовлетворял Евграфа Лукича по всем статьям. И была среди них статья немаловажная, честолюбивая, ставящая Евграфа Коршунова в единый ряд с царским домом, которому он как бы утирал нос: среди поездов под знаком августейших владелиц будет ходить и санитарный поезд мадемуазель Берг. И еще удовлетворял свое честолюбие Евграф Лукич тем, что оборудование поезда, говорили, как бы не превосходило новшествами иные поезда.
Вот так и надо укрощать самодержавие, думал Евграф Лукич — не криками в Таврическом, не прокламациями на фабриках, не бомбами в сановных пустодумов, и единым делом, истинным милосердием для малых сих, которым судьбою предназначено верить в чудеса, истекая всамделишной кровью.
А пока — ни сапог, ни снарядов на Руси, вот она и вся политика. И пока сатанятся левые-правые, пока решают, как быть с самодержавием-православием — надо воевать.
Евграф Лукич сдержал слово, данное Родзянке: поманил к январю обещанные сапоги, разместив заказ по малым мастерским.
Родзянко сокрушался — может ли Россия выиграть войну одними усилиями правительства? Евграф Лукич переводил сокрушение это на простой язык: может ли народ победить одним начальством? И выходило — не может.
Коршунов делал снарядные стаканы на своем Южном заводе. Он понимал, что врозь работать на войну никак нельзя, нужно объединяться, кооперироваться, прибирая к рукам мелкие производства, вводя единую технологию, единый образец, чтобы — скорее, лучше, больше.
Французские союзники предложили образец.
В середине января в Петроград прибыл лейтенант-колонель Пьо с миссией военных знатоков. Великий князь Сергей Михайлович все никак не находил времени принять их. А пока они слонялись без дела, кое-кто уже стал поговаривать: зачем прибыли? Не по их ли иноземной милости Россия оказалась не готовой к войне? Но великий князь принял подполковника, и сразу сделалось легче: патриоты стали давать наперебой обеды в честь верных друзей по оружию.
Но Евграф Лукич застольным патриотизмом не страдал. Он был человек дела. И дело назревало серьезное: московские промышленники объединялись в особенную организацию, чтобы осуществлять на своих заводах французский образец. Во главу этой организации назначен был начальник Брянского арсенала генерал-майор Семен Николаевич Банков, болгарин, герой давно позабытой Шипки. Он еще до войны не давал покоя Главному артиллерийскому управлению, торопя своими рапортами налаживать достойное военное производство. Но до войны было как до войны: уж не учит ли беглый братушка Главный штаб? Уж не хочет ли показать, что он больший патриот, чем русские люди?
И вот — пожалуйте, господин болгарин, покажите на деле, какой вы патриот нового своего отечества! Тем более— старое ваше отечество находится в состоянии войны с Российской империей.
Семен Николаевич был невелик ростом, суховат, жилист, брови имел нахмуренные, седые, седые же и усы. Усы его были пышны настолько, что разговаривал Семен Николаевич в нос и не видно было, как шевелит губами.
— В России все можно сделать, — бубнил в усы Банков, — при содействии власти…
— Можно, — улыбался Коршунов, — можно при содействии, а нужно при сопротивлении.
Генерал вздохнул, подумал, покосился на дверь: