— Евграф Лукич… Рассчитываю на ваше искреннее сотрудничество… Мнится мне, что войну выиграет не власть, а частная промышленность…
— Давно бы так! — обрадовался Коршунов. — Выиграть бы… А там разберемся и со властью…
Начальник сорок восьмой дивизии Лавр Георгиевич Корнилов, небольшой, как отрок, в сизом картузе, надвинутом на желтоватое калмыцкое лицо так, что лакированный козырек мешал глазам, задирал голову, хорохорил гнедую резвую молодую кобылу. Ноги генерала торчали в стороны опрокинутой ижицей, оттягивали короткие стремена. Лавр Георгиевич не присаживался в казачье седло, пружинил на распертых ногах над широкою лошадиной спиною.
Вчера к полудню Макензен остановился перед деревней Краб, должно быть, не понимая, что происходит. Лавру Георгиевичу не моглось отрезать германский арьергард, заскочить в тыл Макензену аккурат двадцать третьего апреля, в Егорьев день.
Дуклинский перевал манил синим непроглядным лесом. Лавр Георгиевич искал места оглядеться, сообразить. Казачья полусотня — донцы на гнедых тонконогих конях приплясывала вслед, не смея ни обогнать, ни поравняться. Генерал был удачлив, страху не знал, донцы уважали храбрость, понимали — к концу дела да еще в светлый праздник всем быть с Георгиями. Кони казаков прикрыты были под седлами белыми потниками — чего греха таить, позаимствовали в жидовском местечке пикейные марсельские одеяла. Лавр Георгиевич грабежей не допускал, но к своей личной полусотне был весьма снисходителен, понимал: вынесут из любой беды, проскочут, где и дьявол не пройдет…
Тридцать шесть трехдюймовых орудий — шестерка цугом в каждом, при двенадцати снарядных ящиках — растянулись обозом по неверной горной тропе, торопясь к перевалу ударить германца в расстрел. Мокрая, не просохшая с весны горная глина скользила под копытами, измазанные солдаты помогали коням, проворачивая колеса за спицы.
Начальник третьего орудия вольноопределяющийся Луппов, маленький и крепкий, как буковый корешок, понукал негромким голосом не то лошадей, не то канониров, понукал через силу, которая вся ушла на провороты лафетного колеса. Трудился он справа, со стороны обрыва, упираясь сапогом в обваливающиеся валуны. И вдруг снизу, как в ответ на сброшенный валун, как из ничего, выскочил австрияк в высокой мадьярской шапке, заляпанный глиною и испуганный. Глина налипла на черные венгерские усы, будто австрияк полз к дороге не на одних карачках, но еще помогая себе острым носом. Вслед пробирался второй неприятель.
Не отпуская спицы, в которую упирался плечом, вольноопределяющийся Луппов потянулся к карабину, но, заметив, что австрияки безоружны, только вытер глину со лба освободившейся рукою.
— Ниц стреляй! — закричал неприятель и, сделав ругами круг в воздухе, выпучил черные опухшие глаза. — Цурюк! Ниц!
Затем он откинул руку далеко назад:
— Зо! Дорт!
Вольноопределяющийся Луппов отпустил спицу и спросил по-немецки:
— Что вам угодно?
Усатый мадьяр обрадовался:
— Куда вы?! Вы же окружены! Вы в кольце! Мы с товарищем (кивнул на второго) решили сдаться в плен! Теперь едва ли нам это удастся!
— Но пока вас придется допросить, — тихо сказал вольноопределяющийся Луппов.
— Разумеется! Но нас не о чем допрашивать! Макензен прет на Ламберт, и вы его не интересуете больше! Вас отрезают от основных сил! Что вы медлите?!
И едва он это выговорил — из долины под самой тропой разорвался тяжелый снаряд. Он вылетел откуда-то из тыла, за ним грохнулся второй, третий, взметнув камни, выворотив дерево. Лошади попятились, пушки подались назад, клюнув дулами в глину. Четвертый снаряд угодил в ящики второго орудия…
Конь поручика Суровцева застрял в буреломе, должно быть, сломал ногу. Конь гоготал, как исходил от веселья, дьявольским смехом. Поручик побелел, не находя в себе решимости пристрелить лошадь. «Конь — это ноги, конь — это ноги», — почему-то застучала в голове Суровцева присказка вахмистра на плацу. Присказка стучала больно. А конь гоготал радостным хохотом, изумленный слезящийся глаз его задорно, даже насмешливо косился на Суровцева, будто подстрекал его на озорство.
— Свят-свят-свят, — забормотал поручик, открещиваясь от лошадиного глаза, и вдруг, вздев лицо горе, осенил себя широким крестом:
— Господи! Прекрати муку его! Снаряд сюда, снаряд!
О себе он не думал.
А снаряды рвались недалеко, всего в ста саженях, и ни один, ни один-единственный не долетал сюда.
И вдруг сквозь грохот, сквозь сатанинский хохот коня Суровцев услышал тонкий голос ординарца: