— Ваше благородие!
Петренко сиганул откуда-то с неба, рванул с разбега на Суровцеве кобуру, выхватил наган и, с разбега же вставив дуло коню в ухо, выстрелил.
Выстрел был негромкий, как щелчок. Оборвавшийся вмиг конский гогот обессилил Суровцева. Поручик опустился, тяжело дыша.
— Ваше благородие, — привалился на коленки ординарец, — раненые?
— Спасибо, Афанасий Иванович… — выдохнул Суровцев.
Сквозь мокрые жухлые прошлогодние листья рядом с синим диагоналевым коленом Петренки пробивался жиденький горный подснежник.
— Ваше благородие, — заторопился Петренко, — так что, должно, мы — попали… Бутуз убитый… Обстреляли за той кручей… С пулемета, ваше благородие! Оттого отстал я…
Суровцев вскочил:
— Петренко! Надо выполнять приказ!
Ординарец кивнул.
Тяжелый буковый лес обступил их. Мертвый конь уперся головою о вывороченный сук бурелома. Незакрытый стеклянный глаз коня смотрел с изумлением мимо всего, ни на чем не задерживаясь…
— Даже крови нет, — сказал Суровцев и снял фуражку.
— Она — с того боку, — пояснил Петренко, — навылет.
Он подумал и стащил с чубастой головы разрезную солдатскую папаху.
Поручик Суровцев увидел генерала Корнилова неожиданно. Лавр Георгиевич пружинил над лошадью.
— Братец, — сказал Лавр Георгиевич бородатому уряднику, — вздень-ка это на пику…
И показал пальцем в белый потник.
Урядник нехотя спешился, отпустил подпругу, раздевая коня.
— Ваше благородие, — испуганно шепнул Петренко Суровцеву, — никак в плен хотять!
Урядник спешил еще двух казаков, и они втроем прилаживали к пике грязноватое белое марсельское покрывало.
— Ваше благородие! — вдруг схватил Суровцева за руку ординарец, — не ходить! Скажемо, шо поздно! В плен же, ваше благородие! В плен!
Приказ командира корпуса — немедленно прекратить наступление — догнал Корнилова слишком поздно.
Суровцев выскочил на поляну, подбежал к Корнилову, вытащил из-за пазухи пакет:
— Ваше превосходительство! От командира корпуса!
Корнилов присел в седле, косые калмыцкие глазки его поблескивали из-под козырька с виноватой насмешливостью.
Он принял пакет, осмотрел его, не вскрывая:
— Алексей Ильич!
Адъютант Корнилова, одетый с иголочки — новая серая бекешка и сбруя по фигурке, — направляя коня бочком, приблизился вмиг, держа в руке карандаш.
Послюнявив кончик карандаша, Лавр Георгиевич приложил нераспечатанный пакет к рожку седла, расписался на пакете и протянул Суровцеву:
— Поручик… Приказываю… Любым способом вернитесь к Николаю Семеновичу и доложите: генерал Корнилов без нужды в плен не сдается… Но губить дивизию не станет… Это вам доказательство, что вы выполнили приказ… Ступайте… Храни вас Бог!
И — перекрестил.
— Неужели в плен, ваше благородие? — бормотал Петренко, пробираясь вслед за Суровцевым. — Могли же проскочить…
Суровцев молчал.
— Дошлые какие, — бормотал Петренко, — ежели, значить, сцапают — пакет надо сничтожить… Стало — шо был у них — не докажешь… Надо, значиться, шоб не сцапали…
Суровцев усмехнулся. Петренковское хитроумие поставило загадку: зачем понадобилось Корнилову вернуть нераспечатанный приказ?
Они шли наугад, не зная, где находятся. Суровцев старался держаться востока — так, чтобы замшелые бока стволов оставались справа.
— Видишь, Афанасий Иванович, приказы надо выполнять, — сказал Суровцев.
— Пофартило, ваше благородие, а могло — не пофартить… Стало — Егорьев день… Пофартило…
Униатское село скучилось на невысоком лесистом склоне, в распадке под селом сочилась меж валунов и голышей мелкая горная речонка. Деревянная униатская церковь высилась над селом, с четырехугольной колокольни ее ударял негромкий колокол — должно быть, по причине Егорьева дня. В селе было уютно, мирно, и несуразно выглядели в нем солдаты, бродящие по площади перед церковью.
Площадь эта занята была гомонливым базаром. Галицийские бабы, по-монашески повязанные цветастыми платками, торговали с возов снедью — вареными курами, салом, припудренным красным перцем, серым пеклеванным хлебом. Хлебная корка отливала запекшейся рыжей глазурью, поперек небольших паляниц тянулся подгоревший тестяной шнурочек в два витка.
Небритые белоглазые солдаты в измазанных, изорванных шинелях, в обмотках при разлапистых нерусских башмаках, голодно толклись возле возов — торговались, выпрашивали, считали копейки, тут же жевали добытую пищу. Винтовки были не у всех, а у кого были — висели за спиною, громоздясь над тощими заплечными мешками.