Справа от церкви под черной дранчатой крышей, поддерживаемой резными столбами, находился трактир. Дверь трактира, снятая с нетель, стояла впритык к рубленой стене рядом с проемом — входи, кто хочет. Служил в трактире сам хозяин — кривой вислоусый гуцул, черный, как жук, и такой же проворливый. На хозяине была черная лакированная шляпа и затертый бараний жилет, вышитый цветами, но вышивка давно повыдергалась, торча узелками цветных ниток.
В углу трактира, за широкой печью, выложенной изразцами, висел образ Матери Божьей, однако не с младенцем, не иконою в окладе, а портретом в семейной червой рамочке под стеклом и без лампадки. Портрет был как бы мирской, не на дереве, на бумаге. Некрепкие литографские краски на нем позеленели.
А под сим непривычным образом, сидя за торцом пропито некрашеного стола, сын саратовского миллионера вольноопределяющийся Челышев угощал вольноопределяющегося Луппова ради нечаянной встречи, ради Егорьева дня. Васька Челышев лопался от денег, от случая услужить, от счастья, что выбрался живым. Голова его кучерявая, золотисто-белая, клоком кудели светилась в yглу. Солдаты, ткнувшиеся было в трактир, поглядывали ив стол, сглатывая голодную слюну — вроде бы и свой брат солдат, да не свой все же, завтрашний господин офицер, благородие… Но Челышев, видя такую несмелость, взмахивал ручкой:
— Господа! Прошу без чинов!.. Присаживайтесь, чем Бог послал!..
Солдаты, кто посмелее, принимали чарку с поклоном:
— Дай Бог здоровья, господин вольнопер!
И норовили заглотать поболее, пока дают.
Офицеров в трактире не было.
Поручик Суровцев, пробираясь через площадь, не ждал дисциплины, да и смешно бы было ждать ее. Солдаты эти походили больше на беженцев с ружьями. Занятые пропитанием, они не больно чинились с господином офицером. Суровцев делал вид, что не замечает вольностей. Однако, войдя в трактир, во влажный дух растревоженной пищи, перегара, махорочного дыма, Суровцев удивился — солдаты замечали его, привставали, норовя стать во фрунт. Должно быть, дисциплина — не площадное дело, для нее необходимо ограниченное пространство — казарма ли, окоп, трактир…
Челышев узнал Суровцева, вскочил, по-пьяному полез к нему через лавку, радостно пучась светлыми детскими глазами.
— Господин поручик! Просим…
— Не суетитесь, вольноопределяющийся, — поморщился Суровцев.
— Господин поручик! От души… Ради Егорьева дня!
Суровцев усмехнулся:
— Знаете, Челышев, я никогда не видел вас пьяным. Вам нейдет… Что за охота — купечествовать…
— А мы и есть купцы! — задрал улыбающуюся до ушей физиономию Челышев.
— Ну — будет вам…
Челышев вмиг переменился, спросил очень тихо:
— Сергей Михайлович, неужели сдался генерал Корнилов?
Суровцев вздрогнул:
— Откуда вам это известно?
— Здесь много солдат из сорок восьмой… Вот — извольте, представлю — приятель мой, вольноопределяющийся Луппов, артиллерист…
Небольшой сухонький Луппов привстал — руки по шву. Суровцев кивнул, присел рядом, перешагнув через лавку:
— Что с бригадой Шульмана?
— Нет бригады, — тихо сказал Луппов, — тридцать шесть орудий… Снаряд — в ящики… Клочья лошадей…
Между ним и Суровцевым лежал на лавке грязный мешок, топырящийся тяжелыми закраинами металла.
— Что это у вас?
— Замок орудия.
— Вы не знаете о Корнилове?
Суровцев не ответил. Он не знал, почитать ли военной тайною странное поведение генерала Корнилова. По уставу ли поступил Лавр Георгиевич…
Петренко, зная службу, присел к краешку стола, бочком.
— Фон Макензен разбил фон Шульмана, — ехидно улыбнулся Челышев.
— Петренко, — сказал Суровцев, будто не слыхал опасного ехидства, — что там у нас в гаманце?
Челышев округлил глаза:
— Окажите честь, Сергей Михайлович! Папаша как раз раскошелился третьего дня…
— Я пока еще на жалованье, господин вольноопределяющийся…
— Господин поручик, — совершенно трезво произнес Челышев, — было бы справедливо потратить деньги русского буржуа хотя бы в отместку за этот разгром.
Суровцев улыбнулся:
— Вы, я вижу, социалист?.. Петренко, скажи, чтобы чего-нибудь принесли… И спроси у хозяина пару лошадей… Расписку дадим…
Петренко смутился:
— Ваше благородие… Гаманец — в переметной…