— Куда же ты смотрел?
— Виноват, ваше благородие… Придется купцов разорить…
Суровцев встал.
В трактир одна за другой, как белые лебедицы, вошли три сестры милосердия, а за ними военный врач в небольших очках Сестры милосердия были молоды, но одна из них (она вошла второй) поразила Суровцева. Белый плат с крестиком прикрывал лоб, подрезал подбородок, отчего смуглое лицо отсвечивало тревожной бронзой. Черные брови, сдвинутые к переносью, взлетали над косоватыми темными глазами, расставленными широко по-заячьи, под небольшим носом алели пухловатые губы со слегка приподнятыми уголками. Белый плат, как накидка, падал на неширокие плечи, и сходство его с головным убором египетского сфинкса придавало загадочности непроницаемому лику. Руки сестра держала под накидкой, смиренно сложив на груди.
«Сфинкс», — подумал Суровцев, немедленно шагнул к вошедшим и, стараясь смотреть мимо дам, спросил у военного врача:
— Чем могу служить, доктор?
Врач снял очки, протер их меховой полою бекеши и, подслеповато глядя в пространство, сказал по-штатски:
— Голубчик… Двух-трех солдат… Мы — с санитарного поезда… Мы, собственно, за провизией…
— Погодите, штабс-капитан, — очень тихо сказал Суровцев, — к вечеру здесь может оказаться неприятель…
— Что поделаешь, голубчик, это наш долг…
— Я все понимаю, — тихо возразил Суровцев, — но дамам — здесь уж — никак… Могли бы их оставить в поезде… Это — опасно…
— Потому мы здесь, — низким, непререкаемым голосом сказала сестра, которую он назвал про себя сфинксом, но которую он тут же переименовал ведьмой.
— Не тревожьтесь, голубчик, не тревожьтесь, — надел очки врач. — У нас — четыре повозки… Мы сможем подобрать, кого успеем…
— Петренко, Челышев! — крикнул Суровцев. — В распоряжение господина штабс-капитана.
Кривой гуцул засуетился, будто ждал с утра появления доктора с сестрами милосердия. Суровцев вышел: сфинкс-ведьма смущала его.
Возле трактира стояли четыре лазаретные повозки о двуконь, лошади были кормленые, свежие — это успокоило Суровцева, ему почему-то представилось, что такая пара успеет вынести эту странную сестру милосердия. Он не любил санитарных патронесс, но нелюбовь эта обернулась неожиданно: ни за что он не желал бы, чтобы с этой надменной особой стряслась беда.
Петренко и Челышев несли из трактира корзины.
— Доктор, — сказал Суровцев, — на перевале — неприятель… Если санитары успели вынести раненых, они недалеко, в двух-трех верстах отсюда…
— Вы прекрасно знаете дорогу, — невесело улыбнулась сфинкс-ведьма, — удивляюсь, почему вы еще здесь, если неприятель так близко!
Суровцев не ответил. Тяжелая тоска сдавила его сердце. Судьба генерала Корнилова угнетала его как болезнь, о которой надо молчать.
Он вернулся в трактир.
— Сама великая княгиня, — с испуганным почтением сказал Челышев.
— Почему вы так думаете? — спросил Суровцев.
— Хороша! Царской красоты. Как Василиса Прекрасная…
— Премудрая, — поправил Суровцев и усмехнулся: — Знаете, Челышев, я никак не могу понять — как в вас уживается классическое образование с азиатской дикостью…
— Уживается, — простодушно ответил Челышев, — угощайтесь, господин поручик… Ради Егорьева дня… Растратить деньги русского буржуа — это только справедливо…
— Черт с вами, — сказал Суровцев, беря с деревянной тарелки обрубок черной, как сучок, колбасы…
Шестого мая на Иова Многострадального день был непростой: царское рождение. И то, что родился он на свет в такой день, повергало в уныние.
В Москве говорунов не занимать. Евграф Лукич слушал, не удивлялся. Сокрушишься, как же…
Началось царствование это страшной Ходынкой. Две тысячи раздавленных мужиков. Еще и земля на их могилах не примялась, отбыл государь в святой Киев. И что же? На его глазах тонет в Днепре пароход с тремястами невинных людей! Едет в поезде, и при нем умирает князь Лобанов, единственный, может быть, кому верил…
Как не набраться страху — хоть вперед смотри, хоть назад! Желал наследника, упрочить престол. Но Бог дает подряд дочерей. Наконец — сын! И как на растерзание души: больной младенец, смертельно больной.
Японская война. И как расплата за нее — пятый год, кровь и кровь — в Варшаве, на Кавказе, в Одессе, в Киеве, в Вологде, в Москве, в Петербурге, в Кронштадте… И всюду — кровь, своя, русская, нежалеемая, истекающая, неостанавливаемая, будто вся Россия занемогла страшной неизлечимой болезнью наследника! Чем остановить? Каким сильным словом? Каким приворотным зельем?