Кричали о Елизавете Федоровне, сестре царицы, вдове царского дяди, убитого Каляевым.
К вечеру князь Юсупов вызвал войска.
Штабс-капитан Красовицкий находился в своем купе, он отдыхал после обхода. Тяжелая керосиновая лампа со слегка прикрученным фитилем светила неярко, штабс-капитан привалился на диване, раскинув руки, — он предпочитал размышлять именно в такой позе.
Поезд тяжело гукал колесами, штабс-капитан ощущал каждый удар колеса по стыку на себе, воображая, будто ранен, и стараясь примерить удар этот к воображаемому ранению. Вероятно, легче других выдерживают этот несносный стук ампутированные. Штабс-капитан напрягся, прислушиваясь к своему пульсу, отсекая мысленно конечности по локоть, по колено и — далее. Он пробегал памятью по наспех зашитым обрубкам и вдруг подумал, что не помнит лиц. Это удивило его. Он улегся поудобнее, чтобы внимательно исследовать внутренним взором себя — раненного в самые опасные, в самые невосстанавливаемые места.
В дверь постучали, штабс-капитан очнулся, сел, прибавил в лампе фитиля:
— Прошу.
Дверь откатилась. В ней покачивался пожилой рыжеусый солдат.
— В пятом? — спросил штабс-капитан.
— Так точно! Двое, ваше благородие!
— Двое? Почему двое?
— Один, упавши с полки…
Один из умерших был юный прапорщик.
Имущество его помещалось в нагрудном кармане разрезанной, зачерневшей трехдневной кровью гимнастерки. Штабс-капитан развернул бумагу — это были стихи, написанные детским старательным почерком на линованном листке тетради. Ржавые и желтые пятна прикрывали слова, размыв слегка буквы.
Штабс-капитан прочел:
— Бедный мальчик, — вздохнул штабс-капитан.
— Это не все, доктор, — сказала кастелянша.
— Что же еще?
— У него найдена прокламация — долой войну и все такое… Вы бы видели, доктор, как набросилась на меня наша госпожа патронесса! Я убеждена, эти листки можно обнаружить и у других раненых.
— Голубушка, — спокойно сказал штабс-капитан, — у нас ведь тут — санитарный поезд… Лазарет на колесах… Мы ведь не обыскиваем, мы — лечим…
Доктор Красовицкий догадывался, что в салоне молодой патронессы находился не только ее гардероб. Бывшая ее горничная, а ныне ординарец в юбке — Анюта не позволяла входить никому и на стук в дверь непременно переспрашивала — кто.
В Москве, где раненых выгружали, Юлия Семеновна не оставалась в поезде, запирая свой салон не на простой железнодорожный тройник, но еще и на особенный запор, не позволяющий двери откатываться. Возвращалась она с тяжелым черным чемоданом, который нес за нею какой-то мастеровой. Поезд приходил на Брянский вокзал вот уже восьмой раз, а носильщик и чемодан были одни и те же.
Больше всех интересовалась помещением патронессы кастелянша, госпожа Проскурина. Когда у скончавшегося от тяжких ран юного прапорщика найдены были листовки, доктор Красовицкий искал случая намекнуть Юлии Семеновне, что она неосторожна. Доктор не сомневался, что в недоступном салоне перевозили прокламации, а может быть, и печатали их на литографском камне. Он видел, как Анюта моет руки пемзой, оттирая что-то плохо смываемое— не краску ли.
Доктор Красовицкий играл брюзгливого старика, что очень ему удавалось при ранней седине. Удавалась ему также стариковская снисходительность, с которой он весьма едко и точно вышучивал молодых офицеров, липнувших к привлекательному персоналу санитарного поезда на всех станциях пути следования. Он как бы возвышал дам в их собственных глазах, чем вызывал к себе странную благодарную досаду. Молоденькая сестра Шурочка Вольгемут, смолянка, подвигнутая патриотическим порывом, называла доктора собакой на сене.
Было доктору всего тридцать пять лет, из которых двенадцать он простоял у операционного стола. Сочетание стариковской манеры с крепкой рукой, и умными глазами, с поглощающим авторитетом хирурга-чудотворца делало его, доктора Красовицкого, в женских глазах особенным, неповторимым и недоступным. Нельзя сказать, чтобы доктор добивался этого. Он вообще не добивался женщин (так ему казалось, по крайней мере), но и не отвергал их, поскольку знал в них толк, избегая, и всегда удачно, психопаток. Он сам выбрал врачей и сестер для поезда и сам выбрал Проскурину, не видя за ней никаких достоинств, кроме тех, которые могли бы пригодиться в короткие часы отдыха между бесчисленными операциями на колесах.