Проскурина поняла свое назначение и ждала лишь сигнала. Она чаще, чем нужно, являлась к доктору, находя множество причин, и однажды в жаркий июньский день явилась в одежде (юбка и блузка), под которой, как сообразил доктор, знавший анатомию, не было ничего.
Доктору это не понравилось. Он считал, что женщины, торопящие события, обладают скверным характером. Кроме того, он уже знал, что Проскурина властна и весьма досаждает сестрам милосердия. Нелюбовь ее к патронессе доктор счел обыкновенной бабьей ревностью, под которой (как он считал) не было почвы. Но случай с бедным прапорщиком задел самые принципиальные понятия доктора Красовицкого. Никакие соблазнительные гландула лактифера, никакие обворожительные максима глютэус не могли превозмочь черного омерзения доктора к секретным сотрудникам охранки.
Поезд грохотал на запад, пустой, вымытый, готовый принять свой скорбный груз.
Доктор шел по качающемуся, перескакивающему стыки вагону, стараясь пружинить ногами на ударах колес. Полостные, полостные, полостные — отбивало тяжелое железо. Он заставлял себя чувствовать желудок, кишечник, селезенку…
Авиценна учил: разбей в мешке горшок и склей его нелепую, на ощупь, не снимая мешка. Не снимая…
Придерживая тонкий поручень, доктор Красовицкий перешел лязгающий переход, попал в вагон, где бельевая, и, думая о полостных, не обратил внимания на Проскурину. Предстоял еще один переход, за которым находился первый вагон — салон патронессы.
— Кто там? — услышал он сквозь грохот поезда голос Анюты.
— Штабс-капитан Красовицкий!
— Нельзя ли позже? — узнал он голос Юлии Семеновны.
— Нельзя!
Доктора впустили минут через пять.
— Юлия Семеновна, — не здороваясь, сказал Красовицкий, — могу ли я распоряжаться медицинским персоналом по своему усмотрению?
— Доктор, — удивилась Юлия, — из-за этого вопроса вы шли через весь поезд?
— Да-с, Юлия Семеновна, — сел, не спросись, Красовицкий, — я пришел сказать вам, что вы не столь конспиративны, как вам кажется. Это во-первых. Во-вторых. Один и тот же носильщик одного и того же баула запомнился не только мне. В-третьих. Барышня Анюта могла бы пользоваться спиртом здесь, а не пемзой в операционной.
— Я вас не понимаю.
Глаза Юлии были так честны, так невинны, так обижены (вот-вот появится слеза), что доктор, не будь он тем, кем был, должен бы просить прощения за неуместный выговор. Но штабс-капитан Красовицкий, оценив выдержку, улыбнулся:
— Я вами восхищен, Юлия Семеновна. Будьте осторожней. Честь имею.
Когда он ушел, Анюта задвинула щеколду:
— Барышня! Неужто узнали?
— Возможно, — закурила пахитоску Юлия.
— Ну и что, — с вызовом посмотрела на нее Анюта, — мы тут хозяева! Что хотим, то и возим! Кто нам может запретить?
— Не говори глупостей… Я думала, доктор так занят, что едва обратит внимание на появление листовок…
— Барышня! — присела рядом Анюта и зашептала: — Это она! Стерва! Святой истинный крест! (Перекрестилась, вытаращив глаза.) Она! Два раза я ее в нашем тамбуре видела!
Юлия положила пахитоску в пепельницу:
— А доктор при чем?
— Ба-рыш-ня! — всплеснула руками Анюта. — Она же вяжется к нему! Весь поезд знает!
— Как это — вяжется?
— Ну — липнет! Бесстыдница! В купе к нему ходит без ничего!
Юлия вспыхнула. Она не терпела грязных подробностей, но, к своему изумлению, спросила:
— А он?
Анюта, получив одобрение, придвинулась ближе, глаза ее засверкали. Но Юлия, отстранившись, сказала холодно:
— Не люблю сплетен.
Она подозревала Проскурину. Хотя секретные сотрудники были запрещены в армии. Царь сказал будто бы на представление Джунковского — какая низость следить друг за другом перед лицом неприятеля! Низость, конечно. Но Проскурину нужно удалить, о чем очень недвусмысленно намекнул доктор. Конечно, доктору можно верить.
Литографский камень и все к сему камню принадлежащее Анюта прятала под своим диваном. Обыска опасаться было нечего. До позиций оставалось ехать еще почти сутки. Времени было достаточно, чтобы откатать двести листовок. «Солдаты! Вы стреляете в своих братьев, немецких рабочих и крестьян! Царское правительство не способно управлять войском! Сдавайтесь в плен! Долой самодержавие! Позор генералам, превратившим вас в пушечное мясо!» И еще надо было откатать частушки, пока не известные в окопах, но, несомненно, пригодные для агитации против войны. «Как царь-батюшка да с Георгием-молодцом, а царица-матушка да с Григорием-жеребцом».