Анюта прыскала от удовольствия, перечитывая оттиснутое, Юлия превозмогала отвращение. Она думала о том времени, когда народу откроется чувство прекрасного и он обретет истинную культуру…
Кучер обернулся:
— Никак арестанты, Евграф Лукич…
По дороге, прибитой коротким дождем, тяжело шла толпа — немалая, человек сто или более. Урядники ступали по обочине. Но шли они как-то простовато, будто не охраняли толпу, а сопровождали. Да и люди не были похожи на арестантов. Это были, скорее, мастеровые, что ли. Евграф Лукич присмотрелся — действительно, у иных под расстегнутыми армяками виднелись фартухи — кожаные, парусиновые. За толпою ехала пароконная повозка, крытая рогожей и груженная чем-то нетяжелым, палками, торчащими из-под рогож. В одной Евграф Лукич узнал сапожную лапку.
— Братец, — позвал он урядника, — поди-ка..
Молодой урядник, веселозубый, нос пуговкой, подошел к справному выезду с почтением:
— Слушаюсь, ваше степенство!
— За что это вы их?
— Сапожники-с! Ведем в Калугу — сапоги шить на войско.
Постой, брат… А где же вы их набрали?
— Да где придется! Повеление есть, сказывают, высочайшее, — урядник почему-то перекрестился, — всех по сапожному ремеслу — в Калугу… И — струмент… Велено обращаться строго, но — без глупостев, потому — война, а они — патриоты…
Урядник с удовлетворением посмотрел на угрюмо проходящую толпу:
— Тут и перьвые калеки есть… Кто без ноги, кто — так, хворый… Сапожничали по деревням…
Евграф Лукич рассмеялся:
— Ловко! На, брат, держи!
И, вынув из мелочного кармашка жилетки монету, протянул уряднику. Урядник взял рубль, удивился:
— Премного благодарен, ваше степенетво…
— А что, брат, побьем немца? — все еще смеялся Евграф Лукич.
— Как не побить, ваше степенство! — бодро ответил урядник, сжимая в кулаке монету, будто не верил, что держит.
— Трогай, Николай Александрович, — приказал Евграф Лукич и спохватился, что кучера зовут, как государя императора!
Буковый лес был густ, непроходим, тропинка, по которой шел Сергей Суровцев, протоптана была неглубоко, не до почвы, а лишь прибив траву, растущую сквозь прошлогодние листья.
Суровцев увидел на небольшой — шагов десять — полянке каких-то обнаженных людей, которые, лежа в траве, грелись на солнце. Он не понял, что происходит, — люди были веселы, они смеялись, даже хохотали.
Поближе к полянке, на которой веселились непонятные люди, высился между двух зеленоватых стволов огромный рыжий муравейник. Вокруг муравейника лежали рубахи, исподнее белье — серое, застиранное — вывернутые наизнанку солдатские штаны и рубахи.
Суровцев остановился. Один голый человек направился в его сторону. И вдруг, увидав офицера, замер растерянно, прикрыл срам, но, найдясь, гаркнул:
— Здравья желаю, ваше благородие!
Его услышали на полянке, повскакивали, вытянулись, скрестив ладони внизу животов.
— Что это? — строго спросил Сергей Суровцев. — Почему голые?
Человек осмелел:
— Так что, ваше благородие, бекасов сничтожаем!
— Каких бекасов? Ты что, пьян?
— Никак нет! Изволите видеть (показал головою, не отнимая рук, на разложенную одежду), муравьи! Мурашки то есть! Выбирают гнид за милую душу! К себе тащут. В интендантский запас! Что они там с ними делают— Бог знает — должно, малых деток кормят!
Сергей Суровцев почувствовал тошноту. Одежда зачесалась в швах, на спине, под животом. Конечно, вши бывали и на нем. Петренко прожаривал белье над костром, белье потрескивало. Преодолев брезгливость, Суровцев спросил, отвернувшись:
— А если неприятель?
— А мы с ружьями, ваше благородие! С винтовками то есть! Не извольте беспокоиться! Донимают бекасы!
— Кто ж тебя научил?
— Смекнули, ваше благородие! Муравчик, он какой? Он запасливый! И — опять же — далеко не бегать, даровое! Неужели не возьмет? Берет за милую душу! Вошка она сама по себе не страшная. Ее над костром стряхнешь, она только трещит. А гниду поди выковыряй! А муравчик найдет!
Бойкие рассуждения солдата вывели Сергея Суровцева из оцепенения и даже развеселили.
— А ты, братец, смекалистый.
— Рад стараться, ваше благородие!
Люди на полянке так и стояли, не приближаясь. Солдат разговорился: