Для сего пришлось убрать с Кавказа графа Воронцова-Дашкова, назначив состоять при высочайшей особе, чтоб не обижался.
Но еще пришлось, на этот раз уже для дела, назначить начальником государева штаба генерала от инфантерии Михаила Васильевича Алексеева — едва принявшего командование вновь образованным Западным фронтом. На Западный фронт поставлен был генерал Эверт…
Армия отступала к Тернополю, оставляя проклятому тевтону Карпаты и Галицию, которую завоевала всего полгода назад. На узловой станции Шенетовка поезд неожиданно загнали в тупик. Военный комендант, старый седоусый штабс-капитан с выкаченными рачьими глазами, должно быть, не понимал, чего требует от него эта молодая особа с земгоровского санитарного поезда. Собственно, понимать было нечего Она требовала того же, чего всегда требовали все начальники всех эшелонов, которых старик перевидал и переслушал предостаточно: пропустить немедленно! В комнате с зарешеченным окном толклись офицеры. Они насмешливо поглядывали на эту энергическую особу.
— Сударыня, — бормотал старик, — извольте… Извольте… Снаряды, патроны, продовольствие, эшелоны… В первую очередь…
Молодой прапорщик — из скороспелых, вчерашний гимназист, должно быть, — а скорее реалист, — крикнул громко, злобно, никому и — всем сразу:
— Госпоже патронессе нужны раненые! Пропустите ее! Чем меньше снарядов доставят на позиции, тем больше будет для нее раненых!
И — резко:
— Барышня! Там отбиваться нечем! Там жрать нечего! Там стрелять некому!
— Тогда какого черта вы торчите здесь, если там некому стрелять? — вскрикнула Юлия.
Вошел почерневший от бессонницы, длинный, как жердь, подполковник, сказал устало:
— Идите в свой поезд…
— Я это расцениваю, — начала было она, но подполковник перебил:
— Да плевать мне, как вы это расцениваете… Идите в поезд… Не до вас…
И, позвав длинной рукою коменданта, вышел. Старик с готовностью засеменил вслед.
— Седьмая армия, наконец, получает подкрепление, — сказал тучноватый капитан, куривший возле окна, — спохватились…
— Вы из седьмой? — спросил его кто-то.
— Из одиннадцатой… Видите — держат…
— Пушечное мясо! — громко сказала Юлия.
— Однако, сударыня, — шагнул к ней ротмистр в фуражке с преувеличенно высокой тульей, — вы смелы!
— Не могу этого сказать о вас!
— Вы не очень любезны, сударыня.
Он улыбался добродушно, снисходительно. К гимнастерке его небрежно был приколот Георгиевский крест.
— Бьюсь об заклад, — продолжал ротмистр, — я имел счастье видеть вас в Москве, в Камергерском, увы, в мирное время. Давали «Николая Ставрогина». С вами была молодая дама, по-видимому, ваша старшая сестра…
Ротмистр льстил: в Художественном театре Юлия была с маман. Она подумала о Наталии Александровне, о Мари, об отце, увидела их в иной реальности и почему-то почувствовала расположение к этому ротмистру.
— Сколько же нам придется здесь стоять? — спросила Юлия, стараясь сгладить резкость.
— Дня три-четыре… Может быть, неделю…
— Что же делать?
— Сударыня, господин прапорщик прав… Да и вы правы, хотя и неосторожны.
Но ротмистр в фуражке с высокой тульей ошибся. Мочью неожиданно поезду дали дорогу, и часа через три он уже стоял на каком-то разъезде верстах в восьми от орудийного гула. Позиции были рядом. Раненые лежали на фурах, на подводах, сидели прямо на балласте, безмолвно, тоскливо дожидаясь погрузки.
Они продрогли, окоченели за ночь. Утро только начиналось, солнце еще не поднялось из-за черных неподвижных беззвучных вагонов. Было тихо, если бы не бессильные стоны и бодрые крики команд да этот далекий канонадный гул.
Раненые, которые могли стоять, покорно ждали, понимая, что их погрузят последними. Санитары несли тяжелые носилки.
Солнце уже поднялось над вагонами, разогревая жаркий день. На разъезде, прямо перед салоном стоял маленький кирпичный домик. Юлия вошла выправлять поездные бумаги.
И вдруг, прошелестев над головами, саженях в ста за поездом с громом вздыбил землю снаряд.
Зазвенели окна. Железнодорожный чиновник прихлопнул зачем-то листок на столе, но тотчас выпрямился:
— Это — шальной… Толстая Берта… Наугад…
Юлия выбежала. Раненые на балласте старались
втиснуться в мелкие камешки, на носилках стонали под тряпьем солдаты: