К сему — Евграф Коршунов».
Берг, получив в Лондоне, у Гармониуса, это письмо рванулся в Россию на эсминце, сопровождающем караван.
Немцы взорвали эсминец.
Берга подобрали в море и интернировали.
Евграф Лукич узнал об этом месяца через два от Родзянки.
Профессор Тринклер, сутуловатый, большелобый, в длинных седых усах и подстриженной бородке, смотрел сквозь небольшие железные очки на Коршунова с некоторым удивлением: пред ним находился человек, для которого нет или почти нет препятствий в жизни, но лицо этого человека было таким неуверенным, таким просящим, будто был это обыкновенный запуганный горем обыватель. Несчастные люди, умолявшие спасти, вылечить, одарить жизнью — умолявшие каждый день в течение лет и десятилетий, не очерствили душу профессора и не расслабили ее. Он не утешал и не обнадеживал. Но в суровой твердости его обреталась недоступная тайна, вселявшая надежду.
— Кто она вам? — слабо улыбнулся профессор.
— Все она мне, Николай Петрович, — сказал Коршунов и тихо добавил: — Детей нет у меня…
Тринклер кивнул понимающе:
— Задачу вы мне задали… Я ведь больше — вырезать лишнее… А в данном случае нужно склеить, сшить…
— Лик, лик сохраните, Христом Богом молю…
— Если бы только лик…
— Ну да, — закивал Коршунов, — ну да… Горе, горе…
— Горе было, Евграф Лукич… Теперь — работа…
И посмотрел на кипу книг, загромоздивших небольшой столик, прикрытый простыней.
«Неужто и ты книги листаешь, чудотворец? — подумал Коршунов. — Неужто и тебе они могут чего-то подсказать?»
— Нередко, — сказал Тринклер, — рана в одной части не успевает покрыться здоровыми грануляциями…
— Пускай успеет! — выдохнул Коршунов, и Тринклер, наконец, улыбнулся широко, обнадеживающе.
А Юлия лежала за стеною на невысоком топчане. Тяжелая гипсовая нога подтянута была на шнуре к самодельному некрашеному кронштейну. Лицо — черное, неузнаваемое— выглядывало из гипсового капора, рука тоже была гипсовой, нелепой. Узнаваемы были только глаза, в опухших, чужих черных веках. Павел Кордин стоял на коленях у низенького топчана, искал глазами другую руку. Искал, нашел: лежала неподвижно под простынею вдоль тела.
— Ю, — бормотал Павел Кордин, — я здесь… Ты жива, Ю, ты жива…
Она понимала, что он говорит — это он видел по ее глазам. И вдруг она шевельнула непослушными черными губами:
— Поручик…
Павел Кордин покосился на свои погоны, обрадовался (даже сердце сжалось), сказал веселее, чем хотел:
— Ю! Меня представил генерал Банков! Он очень смешной! 10! Ты жива! Ты. красива!..
Она молчала. Глаза ее были насмешливы и благодарны.
За месяц до зимнего Егория Георгиевская дума Юго-Западного фронта единогласно постановила повергнуть через старейшего георгиевского кавалера генерал-адъютанта Николая Иудовича Иванова к стопам Государя Императора всеподданнейшую просьбу оказать обожающим Державного Вождя войскам великую милость и радость, соизволив возложить на Себя орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия четвертой степени на основании статьи седьмой Статута.
Седьмая статья толковала, что ни высокий род, ни прежние заслуги, ни полученные в сражениях раны не приемлются в уважение при удостоении к Ордену. Удостаивается оного единственно тот, кто не только обязанность свою исполнил во всем по присяге, чести и долгу, но сверх сего ознаменовал себя в пользу и славу Российского оружия особенным отличием…
Николай Иудович, главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта, всеподданнейше ходатайствовал также о награждении Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича серебряной медалью четвертой степени на Георгиевской ленте в память посещения Его Императорским Высочеством вечером двенадцатого сего октября раненых в районе станции Клевань в сфере дальнего огня неприятельской артиллерии, а также пребывания тринадцатого сего октября в районе расположения корпусных резервов Одиннадцатой и Девятой армий. При этом Николай Иудович дерзал доложить Государю Императору, что таковым награждением Государь Император соизволит вновь осчастливить армии Юго-Западного фронта в сердцах всех сынов, коих уже навеки запечатлелись те радостные чувства и те чувства беспредельной преданности своему Верховному Вождю и горячей готовности положить жизнь свою за Царя и Родину, кои они испытывали при августейшем посещении армий.