Эшелоны нехотя, лениво катились по разбитым, нечиненым рельсам, замирали в тупиках, пропадали — как не было, приходили к местам назначения обворованные. Воровство обуяло Россию — крали не только пищу и обмундирование, крали не только скот, лошадей, повозки, крали снарядные ящики, ружья, пушки, кокарды, погоны, крали все, что попадется, без дели, без корысти, без разума.
Все, что становилось казенным, государственным, правительственным, подлежало расхищению. Крали поставщики, приемщики, генералы, поручики, фельдфебели, начальники станций, казначеи, повара. Крали с живых, с мертвых, с пропавших без вести…
Россия крала сама у себя — простодушно, беззаботно, без оглядки, без уныния — как жила, как дышала…
Какой уж тут каботажный флот! Может, хоть под англичанами останется цел!..
На втором этаже Могилевского губернского правления, налево в конце коридора помещались апартаменты генерала Алексеева — кабинеты личный и служебный с адъютантской при нем. Пройти надо было по коридору — мимо пустующего кабинета царя (царь пребывал в губернаторском доме). Проходя мимо дубовой двери, ведомый приставленным к нему ротмистром, Евграф Лукич ощутил верноподданное почтение, истовость какую-то, что ли. Вот тут, за этой дверью, бывает, решается судьба державы. И вдруг — полно тебе, Евграф! Не знаешь, где она решается, что ли? По резон этот не освободил от истового чувства, а лишь удручил.
Работали в штабе, как понял Евграф Лукич, невзрачные офицеры — ни молодые, ни старые — с вечными лицами подьячих. Стараясь не зацепить, шмыгали они по коридору по-мышиному, из двери в дверь, держа в руках папочки, бумаги, телеграфные ленты. Серые лица их — пи радости, ни печали, — одинаковые остановившимся возрастом, недвижным чином, постылым трудом, были неотличимы, что бы кто ни делал — скрипел ли пером, чертил ли карту, семенил ли с кожаным складнем на подпись. Но, как понимал Евграф Лукич, они-то и служили опорою генерала Алексеева.
Остальной военный Могилев представлялся Евграфу Лукичу суетливым средоточием франтоватых молодых людей, важничающих генералов, будто не было войны, а была не то ярмарка, не то биржа самопоказа. Ступали не торопясь, щелкали шпорами, как на маскараде. Чувствовалось одно — не война рядом, а царь-государь.
Михаил Васильевич Алексеев принимал Михаила Васильевича Челнокова с делегацией официально, однако радушно.
Челноков в суконном земгусарском мундире, зеленоватом, с накладными объемистыми карманами, стоя читал послание Московской городской думы — поручила-де поклониться от лица населения первопрестольной столицы доблестной русской армии. Челноков поклонился стоящему у своего стола Алексееву и продолжал читать о том, что Московская городская дума с радостью выслушала сообщение уполномоченного своего по доставке рождественских подарков на позиции, о радушии, с которым было встречено пребывание на фронте его и его товарищей, о твердой уверенности русских войск в победе…
Алексеев слушал дружелюбно, отзывчиво. Евграф Лукич тоже слушал. Подарки подарками, а воевать надо сталью, мясом, хлебом, сукном. Конечно, сердечный привет общественных организаций, подкрепленный варежками и шоколадками, дело не малое, но Евграф Лукич, признавая за городским и земским союзами патриотические заслуги, догадывался, что зван сюда не зря и будет у него с начальником Верховного штаба разговор практический: чем воевать. Частная промышленность подвижнее, проворнее казенной. А уж подарки эти — один патриотизм, одни слезы радости, каковые всегда слезы — хоть смейся, хоть плачь.
Вот они стоят оба-два — Челноков и Коршунов. Знаменитый председатель Союза городов, все про него известно из всех газет, и — не знаемый никем, кроме — кому нужно, промышленник. У Челнокова кирпичные заводики в Мытищах, а у Коршунова? Сколько десятков, а то и сотен Челноковых легко вместится в коршуновском капитале? А принимают Челнокова, и Коршунов при нем, при Челнокове. А почему? Деятель потому что! Когда же в России капитал-то заговорит? Бессловесно, открыто, ощутимым делом, натуральной пользой, без политики, без ошибок, без витийства?
Генерал Алексеев принял Евграфа Лукича назавтра. Он велел генерал-квартирмейстеру Пустовойтенке позвать промышленника приватно, как бы выпить чаю, что ли.
У себя в кабинете начальник государева штаба был сух, деловит. Спрашивал о причинах некондиционности снарядов. Евграф Лукич запасся цифирью — показал, что процент забракованной продукции уменьшается, объяснял меры, доложил о замене оборудования. Не хотел, но сказал о консервативности мастеровых. Присмотрелся к генералу, счел возможным не то в шутку, не то в сокрушение привести пример: