С утра последнего дня Евграф Лукич благодушествовал: можно начинать новое дело и — осталось добыть у генерала Шуваева олова для — старого.
Ротмистр (Евграф Лукич и сам прозвал его моментом) явился со следом на щеке, невеселый какой-то, однако сказал бодро-весело:
— Михаил Васильевич просит вас ждать около пяти часов…
Мальчишка от того, должно быть, что — княжич, позволял себе именовать начальника государева штаба приватно по имени-отчеству. И, чтобы показать значение свое при Высочайшей Ставке, добавил сплетню:
— Старик упрямится, но Михаил Васильевич сломит этого ромали…
«Старик» — барон Фредерикс, Евграф Лукич уже усвоил фамильярности Могилева. Спросил без интереса:
— Что ж он так?
— Нонсенс, Евграф Лукич, — обрадовался разговору княжич, — вообразите: он не желает, чтобы московский голова присутствовал на царском обеде!
Если Челнокову не дадут откушать с царской посуды— москвичи обидятся. Алексеев, должно быть, пересилит министра двора. Обойдется. И еще — чем черт не шутит, пригласят к царскому обеду и его — Евграфа Лукича Коршунова.
Евграф Лукич сидел за кофием, курил сигару, смотрел на княжича добродушно:
— Дрался, что ли, ваше сиятельство?
— Мерзавец! — вдруг вскипел ротмистр. — Я пристрелю его, как собаку!
— Кого же ты так-то?
— Я не хочу даже произносить его имени! Мужлан! Армейский хам! Поручик Суровцев!
— Эк он тебя допек…
Ротмистр резко присел рядом, оглянулся заговорщицки, сказал шепотом:
— Я вам верю, Евграф Лукич… Вы культурный русский промышленник… Вы видите сами, что происходит… Охранка свирепствует… Молодые офицеры задыхаются от лжи, от немецкого засилья, от этого грязного Распутина…
— Ты не спеши, ваше сиятельство, — пустил дым Евграф Лукич, — Вид у тебя здоровый, довольный. Чем же ты задыхаешься? Поддали тебе — это не запудришь. Так медь — пройдет…
— А вы знаете за что?
— Откуда же мне знать?
— Он — секретный сотрудник! Только этим можно объяснить его действия!
— Да что было-то, ваше сиятельство?
Ротмистр вскочил, еще раз оглянулся на дверь:
— Я вам верю… Вот…
Он расстегнул пуговицу, сунул руку за пазуху, извлек сложенную, потертую на сгибах бумагу — обрезок то ли газеты, то ли журнала. Буквы были не русские. Княжич развернул, разгладил на столике. Евграф Лукич увидел рисунок-карикатуру. Кайзер Вильгельм, весьма похожий, и царь Николай, тоже похожий, даже слишком похожий для смеха, стоя на коленях, что-то мерили. Сбоку стоял обезображенный чрезмерным сходством Гришка. Евграф Лукич присмотрелся: кайзер измерял метром длинный снаряд, царь же (Евграф Лукич ахнул) мерил аршином срам Распутина.
Пока Коршунов смотрел, ужасаясь кощунством, стыдом, невозможностью оторваться, ротмистр трещал над ухом:
— Это точно! Это — картина войны! Это отвечает мыслям молодого офицерства! А он — пощечину! Мы будем драться! Я послал ему секундантов! Пора расправиться с этими жандармами, доносителями!..
Евграф Лукич пришел в себя. Взял в кулак зажигалку, крутанул большим пальцем колесико и сунул в огонек непристойный рисунок. Княжич дернулся было спасать, но деловое спокойствие Коршунова остановило его:
— Ты, ваше сиятельство, больше ко мне не ходи… Глуп ты или подл — уж потрудись сам разобраться…
— Позвольте! — вскрикнул ротмистр, вздернув расчесанной боковым пробором головою.
— Жаль, — как бы про себя сказал Евграф Лукич, провожая взглядом буквы и линии, уходящие в звенящую, хрупкую черноту гари. Положил на пепельницу, гарь колыхнулась от звука, — жаль… Русский офицер, честь-то твоя где?.. Ступай…
Нехорошо пошел день для Евграфа Лукича. Вот поди ж ты — ищи крамолу. В чем ее искать, не в себе ли? Что же это за государство, где тычут кукишем в спину миропомазанника Божия, коему присягали? Холопы мы — смешим себя барской незадачливостью, да, разомлев от холопства, барину же на ушко донос. Как не быть жандармерии при такой низости?..
Но — быть к пяти часам на месте — Евграф Лукич был. Мало ли как — обломит генерал Алексеев барона или не обломит? То есть будет зван Челноков или не будет?
Могилевские гостиницы были распределены по рангам, чтоб каждый знал, куда кому соваться — с каким рылом в какой ряд. Во «Франции» обретались дворцовые чины и лица, прибывшие к государю с высочайшего ведома, в «Бристоле» проживали союзники, туда свой брат — русак и не совался, в «Тульской» квартировали офицеры и генералы. Коршунов стоял в «Польской», приватно от Челнокова, занимавшего нумера в «Метрополе».